— Скажи, как зовут директора?
— Еще не знаешь? — насмешливо воскликнул мальчик, пораженный моим невежеством. — Это дон Хуан Сегреда, эредийский поэт, которого здесь все зовут дон Хуанчо Сегреда.
Ну конечно же! Полковник дон Хуан Сегреда собственной персоной! Брат другого полковника, моего незабвенного, помнившего лишь о собственных удобствах полковника Сегреда!
Я прыснул со смеху тихонько, чтобы никто не услышал, представив себе нашего франтоватого директора нагишом, как мне случалось видеть его там, на берегах далекой, затерянной речки близ Пунта-Увиты. А потом в перерыве я с важным видом поведал всем, желавшим меня слушать, как сеньор Сегреда и я познакомились, сражаясь в Южной армии во время войны с Панамой, и как мы вместе купались в одной и той же реке. Я рассказал о нашем океанском путешествии и постарался изобразить отчаянные гримасы на лице бедняги-полковника, терзаемого морской болезнью на «Достойной Марии». Затем, немилосердно преувеличивая, описал, до чего он белокож и жирен, а под конец, вдохновленный взрывами хохота моих слушателей, наспех придумал и со всей надлежащей серьезностью изложил глупейшую подробность: пупок у сеньора директора походил ну точь-в-точь на причудливую розовую раковину.
Мои нелепые россказни с быстротой молнии облетели весь Институт; над ними немало посмеялись даже девушки старших классов.
С тех пор прошли годы. Оглядываясь назад и размышляя над трудностями, вставшими на моем пути в Институте, я прихожу к заключению, что они были результатом мести со стороны директора, пришедшего в ярость, когда все мои были и небылицы достигли его ушей. Я уверен, что ему насплетничали на меня два его племянника, учившихся вместе со мной в одном классе; конечно, такие россказни здорово уязвили человека, привыкшего к восхищению девочек: он был всегда очень любезен с миловидными, изящными старшеклассницами — и при этом, насколько я помню, без всякой задней мысли. Верно лишь то, что сообразительные приятели этих девушек, играя на слабой струнке директора, частенько получали при их посредничестве доступ на школьные празднества, танцы и экскурсии.
Впрочем, вполне возможно, что враждебность дона Хуанчо ко мне была необоснованным плодом моей необузданной фантазии. Сеньор Сегреда был превосходным директором: он устраивал концерты, даже создал прекрасный женский танцевально-вокальный ансамбль, словом, поднял эстетическое воспитание в Институте на такую высоту, какой трудно было достичь в ту пору другому среднему учебному заведению нашей страны.
Мне кажется, что и сейчас я переживаю первые дни в средней школе и все еще вижу моих товарищей по классу. Налево — мальчики, направо — девочки; иные из них, маленькие, бледные заморыши, робко жмутся к партам, не отваживаясь бросить хоть один взгляд в сторону мальчиков; другие, высокие, хорошо развитые, веселые и непринужденные, спешат на первом же уроке с нескрываемым любопытством и с немалой долей кокетства тщательно разглядеть своих товарищей по классу. Особенно мне запомнились две кузины Лопес, обе красивые и кокетливые; Лола — темноволосая девушка из Гуанакасте, с яркими пухлыми губками и черными, блестящими глазами, дочь сеньора секретаря — Нидия, оставленная на второй год; Марсела Руис — участница всех хоровых выступлений, организованных директором, скорее миловидная, чем красивая, обладавшая прелестным голосом; она также училась второй год и была дочерью старого преподавателя из выпускных классов.
Только двое мальчиков вынуждены были ходить босиком, как я: мой друг Чус Молина и один паренек из далекого поселка Сан-Антонио — небольшого роста, голубоглазый и с таким ярким, часто вспыхивающим румянцем на молочно-белом лице, что мы с первого же дня окрестили его Клещом. Почти все остальные ребята были местными горожанами, лишь несколько сыновей торговцев, помещиков и сельских богачей приехали сюда из других мест провинции. «Аристократами», как мы в шутку их прозвали, были шестеро: Кортес — сын председателя муниципалитета; Агуэро — рослый мальчишка, в длинных штанах, который на переменах закрывался в уборной, чтобы украдкой затянуться сигаретой; двое ребят из Эредии — родственники директора и, наконец, близнецы Мартинесы — Хосе-Пузан и Родриго-Сморчок, сыновья алахвэльского врача и француженки, умершей после их рождения. От своей матери Родриго-Сморчок унаследовал манеру картавить. «Кагамба! — говорил он. — Чуть вчега не умег, бегая за чегным гогатым быком!»