Потом я вошел в класс, сел на свое место и, закрыв лицо руками, уронил голову на парту; горечь разочарования разрывала мое сердце.
В тот день первый урок был прерван приходом директора, пожелавшего поздравить лучших учеников. Он вызвал всех троих, построил перед классом, произнес краткую речь, похвалил, поставил нас в пример, достойный подражания, и закончил душевным поздравлением по нашему адресу. Марсела и Нидия поблагодарили его. Я хранил молчание, стоя с угрюмым видом, нахмурив брови. Поэтому дон Хуан, уже прощаясь, подошел ко мне и сказал:
— Говорят, ты очень недоволен распределением мест в «тройке» и даже позволил себе браниться перед канцелярией. Это правда?
— Да, сеньор, это правда. И я считаю, что прав, — ответил я.
Сеньор Сегреда, пораженный и раздосадованный, сурово добавил:
— Ах вот в чем дело, молодой человек! Ну так слушайте: здесь помогают и любят тех, кто действительно желает приобрести знания. Но мы не потерпим дерзких себялюбцев. Зарубите себе это на носу!
Система «троек» в нашей среде являлась педагогической нелепостью — ведь отбор кандидатов в почетную «тройку» зависел зачастую не от знаний учащегося, а от каприза или пристрастия учителя. Конечно, то же самое может произойти и происходит при системе обычных оценок. Но попасть в «тройку» было делом чести учащегося; это также усиливало авторитет педагогов. Однако подобная система причиняла многим мучительную боль и огорчения.
Для меня это событие явилось поворотным пунктом в жизни: сразу было решено мое будущее. Выиграл я или проиграл от этого? Сегодня, дожив до сорока двух лет и оглядываясь назад, чтобы воскресить в памяти тот случай, я вспоминаю все суровые испытания, через которые мне суждено было пройти с того дня, и прихожу к выводу, что все же я выиграл: ведь иначе я оказался бы замкнутым в скорлупе профессии, чуждой моему темпераменту, вместо того чтобы жить независимой, полнокровной жизнью.
Я выполнил клятву и полностью изменил свое поведение в Институте: распродал книги, перестал учить уроки и посвятил себя единственному занятию — изводить тех учителей, которые были мне неприятны. Я превратился в несносного, озорного лентяя. Мне нравилось, удрав из Института, бродить по окрестным поместьям в поисках фруктов, охотиться за белками и птицами, либо попросту бесцельно мечтать, лежа на траве. И в один прекрасный день, незадолго до начала зимних каникул, меня исключили из Института на недельный срок.
Это наказание я получил за неуважение к учителю английского языка, дону Лисаниасу Акоста, — вспыльчивому сеньору лет пятидесяти, недавно прибывшему из Соединенных Штатов, где он прожил много лет и приобрел привычку говорить в нос.
Такое произношение казалось ему в высшей степени привлекательным, и он искренне верил, что в пении не уступает соловью. Дон Лисаниас отличался и другими причудами. Он не пропускал возможности высмеять учителя географии в младших классах дона Омеро Чаверри: беднягу назначили преподавателем, чтобы он не умер с голоду, и с тех пор он стал невесть что воображать о себе. Дон Лисаниас невзлюбил дона Омеро, так как считал его своим соперником — ведь дон Омеро тоже мог похвастаться тем, что жил некоторое время в Соединенных Штатах, а кроме того умел петь высоким баритоном, хотя ему и приходилось для этого напрягать голос и корчить ужасные гримасы. Иногда оба, соперничая друг с другом, выступали с пением на субботних вечерах. Однажды, исполнив мексиканскую песню «Ласточки», дон Лисаниас ядовито добавил:
— Я, ребята, не хвастаюсь, будто у меня отличный голос, но пою часто, и вы должны петь, ибо пение укрепляет дух и поддерживает в нас бодрость. Однако следует петь так, чтобы это доставляло радость, а не мучение — как тому, кто поет, так и тем, кто, по несчастью, должен слушать. Пойте, но не тужьтесь. Никаких усилий, ребята! Голос должен литься спокойно и естественно, его нельзя выдавливать из себя с гримасами страдания, ибо в таком случае мы будем походить не на певца, а на человека, страдающего несварением, который отчаялся в тщетных потугах облегчить свой желудок…
Спесивому дону Омеро пришлось молча проглотить колкость; он весь побагровел от гнева, а мы не старались скрыть восторга, вызванного остротой учителя английского языка.
Однажды, пробегая список учащихся нашего класса, дон Лисаниас заметил:
— Вы всегда смеетесь над Гонсалесом, потому что его зовут Бартоло. Что за чепуха! Бартоло — имя достойное и благородное и может стать знаменитым, что целиком зависит от Гонсалеса. Так или иначе, а Гонсалесу нечего стыдиться своего имени. Это было бы непростительной глупостью… Знаете ли вы, что вызывает законный смех? Уловки, к которым прибегают иные дураки, отказываясь от имени, данного им родителями, и пытаясь прославиться, присвоив себе имя какого-либо знаменитого деятеля. Дураки считают, что вместе с именем удастся присвоить себе также доблести и талант великого человека…