В тот день я отправился в Институт спозаранку и мимоходом постучал в дверь Гарсии-Кубинца, который появился из дома, на ходу дожевывая кусок хлеба. Он был озабочен и явно не в духе.
— Боюсь, не провалиться бы, — признался мне Гарсиа. — Иногда, знаешь, никак не могу ответить на заданный вопрос. У тебя тоже так бывает?
— Не думай об этом, — сказал я и, чтобы его успокоить, добавил: — Ты здорово занимался и отлично знаешь химию. А потом, даже если получишь тройку, то и на этом выедешь — у тебя ведь превосходные отметки.
Несмотря на мои слова, Кубинец, поравнявшись с собором, задержался и произнес:
— Подожди-ка секундочку… Зайду-ка я в церковь и поставлю свечу святому Аточскому, чтобы он мне помог на экзаменах. А ты не хочешь зайти?
— Нет, нет! — поспешил я с ответом. — Дай мне свои тетради — пока ты молишься, я просмотрю их.
Гарсиа вышел из церкви спокойным и довольным. В Институте мы, медленно прогуливаясь по коридорам, вполголоса повторяли все, что считалось самым трудным и важным. Остальные делали то же самое — собирались парами или группами и, не теряя времени, наскоро перечитывали записи. Глухой гул стоял в коридорах, то стихая, то вновь усиливаясь, словно неясное гудение летящего пчелиного роя. Мало-помалу тревога и волнение охватили ребят. Гарсиа и я настолько погрузились в повторение пройденного, что решительно ничего не замечали и не слышали.
— Видали? — неожиданно спросил подошедший к нам Чус Молина. — Только что появился министр просвещения, он будет присутствовать на экзаменах!
— Все пропало, Маркос, все пропало, черт возьми! Вот так беда!.. — ахнул Кубинец, смертельно бледнея.
— Почему? — удивленно спросил я. — Что мне за дело до какого-то министра! Уж не думаешь ли ты, что старик хорошо знает химию?
Однако мне не удалось успокоить Гарсию, взволнованного неожиданным известием. Другие ребята, особенно девочки, тоже не могли совладать с охватившим их страхом. И даже сам дон Мануэль, по-видимому, находился под впечатлением этого неуместного визита: нарушив обычный алфавитный порядок, он начал вызывать тех, кого считал лучше подготовленным.
Я старался изо всех сил успокоить Гарсию, но все мои попытки оказались бесполезными — до нас то и дело доходили все более и более тревожные вести. Нечто странное и небывалое происходило там, у экзаменационного стола. Ученики один за другим возвращались растерянные и подавленные. Лола плакала горючими слезами, твердя, что она провалилась. За бедной девочкой вышел и сам дон Мануэль, он ерошил свои редкие волосы и кричал:
— Глупцы!.. Точно людей никогда не видали! Стоят как истуканы, открыв рот, и не произносят ни единого слова!.. Вся моя годовая работа пошла прахом, и все из-за вашей дурости!..
Тут его рассерженный взгляд упал на меня и Гарсию, — полные любопытства мы вместе подошли к нему, — и в гневном отчаянии он добавил:
— Идите вы, бесстыдники, может, хоть вы будете шевелить языком!
Гарсиа вздрогнул, торопливо засунул тетрадку под мундир и, когда мы подошли к экзаменационной комнате, тихим голосом попросил:
— Дай мне выбрать билет, я ведь поставил свечу святому Аточскому, чтобы мне выпал первый вопрос, он самый легкий из всех!
Пять учителей, включая дона Мануэля, составляли экзаменационную комиссию. Когда мы поздоровались, министр, очень строгий, в черном костюме, сидел, откинувшись в широком кресле, — он еле удостоил нас мимолетным взглядом и продолжал вполголоса разговаривать с директором.
Нам предложили взять билеты. Тогда Гарсиа подошел к столику, немного замешкался, затем наудачу выбрал билет и открыл его.
— Номер один! — воскликнул он с облегчением и показал билет членам комиссии.
— Отлично, отлично! — произнес дон Мануэль с плохо скрываемым удовлетворением. — Начнем с вас, Гарсиа. Не соблаговолите ли сказать нам в кратких словах, что такое химия и каково ее…
Его вопрос прервало неожиданное появление швейцара, который, попросив разрешения, вошел и вручил директору какой-то документ, поступивший из канцелярии. Дон Хуан, взглянув на листок, сказал, обращаясь к нам: