Такова, по-моему, была точка зрения нашего старого учителя. И каждого, кто не хотел зубрить, он считал либо тщеславным гордецом, либо лентяем, и ставил ему четверку.
Чтобы доказать латинское происхождение большинства слов, вошедших в испанский язык, дон Гордиано прибегал всякий раз к одним и тем же изречениям или цитатам. Он писал на доске: «Magister ducit puerum ad domum», а пониже, в скобках, приводил перевод на испанский язык: «El maestro conduce el nino a la casa» («Учитель ведет ребенка домой»). Затем он принимался диктовать производные от латинского слова «magister», например — магистральный, магистраль, магистр и тому подобное, приводя соответствующие определения каждого слова; потом он переходил на «кондуктор», «акведук», «виадук» и так далее, пока не кончал всеми производными от латинского слова «domus».
На следующий день нам вменялось в обязанность бегло продекламировать этот огромный перечень слов в строго установленном порядке и с соответствующими определениями, взятыми точка в точку, без малейших отклонений, из словаря. Вот почему я неизменно получал четверку на каждом злосчастном уроке латинского языка.
Греческий язык оказался для меня тоже недоступным, хотя дон Гордиано, поглаживая усы, говаривал:
— Все могут сравняться со мной в знании греческих корней. Стоит только заучивать по пяти корней ежедневно! Применяя эту простейшую систему, все в короткий срок выучите не меньше моего… — Тут, громко шмыгнув носом, дон Гордиано обрушивал на нас ошеломляющий, нескончаемый и монотонный перечень греческих корней, причем произносил их с таким вдохновением и смаком, что со стороны даже любопытно было его послушать.
На уроках греческого языка учитель доводил меня до отчаяния, разглагольствуя о гласных и согласных, о различных знаках ударения, о словах, утративших собственное ударение, о периспоменах, окситонах, парокситонах, пропарокситонах и прочих грамматических премудростях… И на кой черт мне знать всю эту чепуху? Единственно, что я с удовольствием учил, так это греческий алфавит; конечно, меня прельщали не альфа, ипсилон или омега, а всего-навсего начертание соответствующих букв, чтобы заменять ими испанский алфавит в моих зашифрованных посланиях. И это было все, чему дон Гордиано научил меня из того знаменитого языка, на котором философствовали Сократ и Платон.
Бедный старикан после долгих лет, отданных нудной работе и зубрежке, еле-еле таскал ноги. Зачастую он начинал дремать в классе, и тогда-то вступал в силу неукоснительный закон: неожиданно разбудить его озорной шуткой. По вечерам, несмотря на почтенные годы и усталость, он отправлялся в городскую библиотеку и проводил там часы за часами, перелистывая энциклопедию и делая выписки. Так дон Гордиано жертвовал своим отдыхом, лишь бы на следующем уроке, при первом удобном случае, огорошить какого-либо ученика:
— Сеньор лентяй, вы хотите получить точную информацию по этому вопросу?.. Идите сегодня вечером в библиотеку, попросите там энциклопедию и откройте ее на восемьсот тридцать шестой странице… Там, между двадцать второй и двадцать пятой строкой, содержатся все данные, и, если вас не одолеет сон, вы сможете почерпнуть требуемые знания.
Понимая уловки старика, я безжалостно его высмеивал. Бедняга вел отчаянную борьбу, чтобы поддержать престиж своей истощенной памяти!
Дон Омеро был также страстным сторонником зубрежки как лучшего педагогического метода. Однако между ним и доном Гордиано существовало глубокое различие.
Дон Гордиано принял эту нелепую систему по убеждению и применял ее с упорством фанатика, поэтому голова его была набита формулами, изречениями и определениями всяческого рода. И хотя из-за постоянного перенапряжения памяти он стоял уже почти на грани идиотизма, тем не менее, посвятив всю свою жизнь делу образования, он завоевал высокий престиж и продолжал пользоваться славой ученого. Этим, возможно, и объяснялось его поведение во время школьных занятий, но в частной жизни он был простым и скромным человеком.