«Накопление крупных капиталов путем уничтожения мелких. Притяжение. Декапитализация промежуточных сочетаний капитала и труда. Это всего лишь последняя степень и форма того процесса, который превращает условия труда в капитал, затем воспроизводит капитал и отдельные капиталы в более широких размерах, наконец отделяет капиталы, образовавшиеся во многих пунктах общества, от их владельцев и централизует их в руках крупных капиталистов. Приобретая эту крайнюю форму противоположности и противоречия, производство, хотя и в отчужденной форме, превращается в общественное производство. Мы здесь имеем общественный труд и общность орудий производства в действительном процессе труда. Капиталисты в качестве функционеров указанного процесса, который вместе с тем ускоряет это общественное (ассоциированное) производство, а тем самым и развитие производительных сил, становятся в той же мере излишними, в какой они [per] procura общества загребают себе доходы и превозносятся как собственники этого общественного богатства и командиры общественного труда. С ними происходит то же, что и с феодалами, притязания которых, как и их услуги, сделались излишними с возникновением буржуазных обществ, превратились просто-напросто в устаревшие и не соответствующие своей цели привилегии и тем самым быстро приблизились к своей гибели» [МЭ: 26-III, 327].
По поводу этого отрывка можно заметить, что он опровергает упрощенные версии «краха». Маркс говорит здесь о концентрации капиталов, но эта теория вовсе не означает (как еще совсем недавно считали знаменитые исследователи общественных классов) сокращения средних слоев. Как мы знаем, они растут, но их социальная функция становится иной. Маркс считает, что эта перемена выражает снижение интенсивности общественной функции и, напротив, усиление власти, командной функции. Функция производителя смещается ближе к функции собственника. Маркс всегда и последовательно проводил мысль о том, что за буржуазным производителем, которого Дестют де Траси отождествлял с человеческим индивидом, стоит собственник. Историческая тенденция, которую он выделяет, характеризуется как раз снижением производительной функции и ростом власти собственника. Это определяет рамки переходной исторической ступени. Производительные функции передаются общественным индивидам, собственнические – остаются сосредоточенными у старых классов, историческая роль которых идет на убыль.
Впрочем, даже если признавать гуманистическую сущность личности буржуазного производителя и собственника, то все равно она есть нечто глубоко отличное от «общественного индивида». Ссылаясь на Бентама, Маркс дал четкую характеристику первому, а следующее сопоставление позволяет увидеть некоторые черты второго:
«Принцип полезности не был изобретением Бентама. Он лишь бездарно повторил то, что даровито излагали Гельвеций и другие французы XVIII века. Если мы хотим узнать, чтó полезно, например, для собаки, то мы должны сначала исследовать собачью природу. Сама же эта природа не может быть сконструирована „из принципа полезности“. Если мы хотим применить этот принцип к человеку, хотим по принципу полезности оценивать всякие человеческие действия, движения, отношения и т.д., то мы должны знать, какова человеческая природа вообще и как она модифицируется в каждую исторически данную эпоху. Но для Бентама этих вопросов не существует. С самой наивной тупостью он отождествляет современного филистера – и притом, в частности, английского филистера – с нормальным человеком вообще» [МЭ: 23, 623].
Сравним эти черты с чертами нового производителя, общественного индивида. Он придерживается принципа производительного труда, но наивысшей ценностью, богатством само по себе является свободное время; он не нуждается в маскировке всеобщего труда (это «всякий научный труд, всякое открытие, всякое изобретение. Он обусловливается частью кооперацией современников, частью использованием труда предшественников» [МЭ: 25-I, 116]) в форме производительного труда; он может судить о своем прошлом, отделяя его от себя. Говоря о Фурье, Маркс пишет:
«Фурье считает характерными признаками эпохи цивилизации моногамию и частную собственность на землю. Современная семья содержит в зародыше не только servitus (рабство), но и крепостничество, так как она с самого начала связана с земледельческими повинностями. Она содержит в миниатюре все те антагонизмы, которые позднее широко развиваются в обществе и в его государстве» [МЭ: 45, 249 – 250].