– Ну что, ребята? Как вы думаете, удержит эта клетка нашего суперпса? – спросил я.
Конор покачал дверь клетки, просовывая пальцы сквозь прутья решетки, словно бывалый заключенный, и сказал:
– Я в тюйме.
– Пиятиль будет нашим заключенным! – вступил в общий разговор Патрик, перспектива ему понравилась.
Вернувшись домой, мы поставили клетку рядом со стиральной машиной. Переносной карцер сразу занял около половины площади подсобки.
– Марли, иди сюда, – позвал я, когда мы окончательно установили клетку. Я кинул игрушку, и он с удовольствием бросился за ней. Пока он ее грыз, не подозревая о новом жизненном испытании (нечто подобное психиатры называют «принудительным вмешательством»), я закрыл за ним дверцу и запер ее на засов.
– Это место будет твоим домом в наше отсутствие, – весело пояснил я.
Марли стоял все там же, довольно пыхтя, без всякого следа озабоченности на морде; потом он вздохнул и улегся.
– Хороший знак, – сказал я. – Очень хороший знак.
В тот вечер мы решили испытать в деле собачью тюрьму строгого режима. На этот раз мне даже не понадобилось заманивать Марли. Я просто открыл дверцу, свистнул, и он сам забежал туда, стуча хвостом по металлическим прутьям.
– Будь хорошим мальчиком, Марли, – сказал я. Когда мы посадили сыновей в мини-вэн, чтобы съездить пообедать, Дженни сказала:
– Знаешь, что?
– Что? – спросил я.
– Первый раз за все время, что мы оставляем Марли одного, у меня не ноет под ложечкой, – призналась она. – До сегодняшнего дня я не осознавала, насколько это раздражает.
– Понимаю, о чем ты, – сказал я. – Обычно мы всегда гадали, что же Марли разрушит на этот раз.
– Да, или во сколько же нам обойдется этот коротенький вечер в кино.
– Это была русская рулетка.
– Мне кажется, клетка – наша самая полезная покупка, – добавила она.
– Нам надо было купить ее намного раньше, – согласился я. – Душевное спокойствие бесценно.
Мы прекрасно пообедали, а потом остались смотреть закат на пляже. Мальчишки плескались в волнах, бегали за чайками, бросали горсти песка в воду. У Дженни был непривычно умиротворенный вид.
Тот факт, что Марли сидит в безопасности в карцере, то есть там, где он не может нанести вред ни себе, ни чему-либо другому, действовал на нас как исцеляющий бальзам.
– Что за чудесный пикник мы устроили! – улыбнулась Дженни, когда мы подъезжали к дому.
Я собирался согласиться с ней, как вдруг заметил боковым зрением что-то странное. Я повернул голову и посмотрел в окно около входной двери. Жалюзи были закрыты, как всегда, когда мы уходили куда-нибудь. Но чуть выше подоконника пластины жалюзи были подняты, и сквозь них что-то просовывалось наружу.
Что-то черное. И мокрое. И прижатое к стеклу.
– Какого… – начал я. – Как мог… Марли?
Едва я открыл дверь, навстречу мне, естественно, бросился наш пес. Он вился ужом в прихожей, по уши счастливый, что хозяева снова дома. Мы прочесали весь дом, проверяя каждую комнату, каждый шкаф на предмет следов типичного поведения оставленного без присмотра Марли. Дом оказался в порядке, имущество не пострадало. Мы зашли в подсобку. Дверь клетки была распахнута, будто бы тайный сообщник Марли прокрался в дом и выпустил заключенного. Я присел на корточки, чтобы осмотреть замки. Засовы были отодвинуты, и с них капала собачья слюна.
– Это сделали изнутри, – заключил я. – Каким-то образом наш Гудини пролизал себе дорогу из Большого Домика.
– Поверить не могу, – сказала Дженни. Позже она добавила еще одно слово, и я был рад, что дети находятся достаточно далеко, чтобы не слышать его.
Мы всегда думали, что у Марли ума не больше, чем у инфузории, но он оказался достаточно сообразителен, чтобы понять: с помощью своего длинного языка он может аккуратно сдвинуть втулки. Он «пролизал» себе путь к свободе и в течение последующих недель доказал, что легко может повторить этот трюк, когда ему заблагорассудится. Тюрьма строгого режима оказалась на самом деле просто колонией. Бывали дни, когда мы возвращались и находили его мирно спящим в клетке, в другие он ждал нас у окна. Марли практически невозможно было заставить сделать что-либо, если он сам этого не хотел.
Мы начали привязывать оба засова к прутьям толстыми электрическими кабелями. Какое-то время система работала, но однажды, услышав отдаленные раскаты грома, мы примчались домой и обнаружили, что нижний угол дверцы клетки отогнут, будто на него надавили огромным консервным ножом, а Марли с окровавленными лапами в панике застрял в дырке, наполовину выбравшись из клетки. Я, как смог, выпрямил стальную дверцу, а потом мы начали привязывать не только засовы, но и все четыре угла дверцы. Далее пришлось усилить укрепление углов самой клетки, по мере того как Марли прикладывал все больше усилий к тому, чтобы выбраться. За три месяца блестящая стальная клетка, которую мы считали несокрушимой, приняла такой вид, будто в нее прицельно пальнули из гаубицы. Прутья перекручены и перевязаны, каркас потерял всякую форму, дверь превратилась непонятно во что, стены выгнуты наружу. Я продолжал укреплять конструкцию доступными мне способами, но она с трудом выдерживала атаки Марли. Чувство защищенности, которое новое изобретение дало нам вначале, исчезло. Каждый раз, выходя из дома даже на полчаса, мы боялись, что наш заключенный с замашками маньяка снова будет неистовствовать, разрывая диваны, руша стены и поедая двери. Прощай, душевный покой!