– Ахмет, ты вот че хозяину мозги ебешь ходишь? Тебе делать, что ли, совсем не хуя… Он потом ходит злой как собака, вон, ты шел – видел, болтается?
– Че, вздернули кого?
– А ты не видел как будто… Конечно, вздернули, не сам же вздернулся.
– На улице туман, не видать ни хера. Да я и не смотрел на ворота, ты ж знаешь, что я не с той стороны прихожу. Кого там вздернули-то?
– Да Женьку-столяра. Царство ему небесное, балбесу…
– А че натворил-то? Кирюха просто так по морде-то не выпишет, не говоря уж про вздернуть.
– Не скажи. Третьего дни, как ты ушел, так и началось. Закрылся, весь день ему Осетин бухло отправлял, к гостям не выходил, Немца не пускал. Даже баб на ночь не позвал, утром встает – медведь медведе́м. Глаза красные, сам еще злее, чем со вчера. К вечеру смотрю: вроде отходить начал. И глядит уже не исподлобья, и со мной нет-нет, а словом перекинется, а тут, как на грех, Женьку и угораздило.
– Че угораздило-то?
– А караван они провожали, вчера караван заходил – челябинские на Уфалей, без ночевки. Ну, проводили, вертаются. Женька в свою комнату зашел, и че-то они с татарчонком новым зацепились опять. Я вот сколько уже говорил хозяину – рассели от греха! Нет, как об стенку горох… Ну, Женька-то сгоряча, видать, за нож и схватился. И порезать-то толком не успел, растаскивать уже начали… Мимо, как на грех, – хозяин. Кровь увидел, взбеленился: «Ножи?! На ворота обоих!» Башкой мотнул – и дальше. Немец-то за ним кинулся, да куда там! Только татарчонка и отмазал, что нож-то один был, у Женьки.
– Дела…
Посидели молча, под укоризненное кряхтение поминутно ерзающего в кресле Ореха. Наконец в коридоре послышались тяжелые шаги Кирюхи.
– Здорово, сосед.
– Здорово, Столыпин.
Кирюха дернулся, придавил языкастого соседа тяжким взглядом. Приощерился было, хотел что-то рыкнуть, но удержался.
– Андреич, скажи Осетину, чтоб завтрак сюда отправил, – и вернул взгляд на Ореха. Видимо, тот спросил глазами насчет Ахмета. – Да. На этого халявщика тоже.
Кабинет Кирюхи – да, это было нечто. Он не только выставлял на всеобщее обозрение все комплексы хозяина, но и, что называется, внушал. Видимо, где-то под бугристым солдатским черепом таились нешуточные таланты пиарщика – на севшего в гостевое кресло посетителя обрушивались удивительно точно дозированные потоки сигналов, заставляющие слепо, на символическом уровне уверовать в могущество, богатство и силу хозяина этого помещения. Кирюха опустился в глухо хрустящее огромное директорское кресло.
– Подумал я тут. Знаешь, мне в голову ничего не приходит. Хоть так, хоть эдак – труба. Зачистят нас всех по-любому, и дрыгаться бесполезно. Химией, бактериологической ли мерзостью какой, или той херотенью, помнишь? арсенал эрвээсэновский которой зачищали? Ну, без разницы. Короче. Буду пока жить как раньше, а изменится что, тогда и репу чесать.
– То есть Жорику просто скажешь, что некогда тебе хуйней страдать, и предложишь немного кабеля?
– Нет. Сначала я кабель ему постараюсь продать, а пошлю уже потом.
Ахмет четко ощутил, что у Кирюхи созрел план: если че – свалить из Тридцатки. …Ежу понятно – об этом он и на ТАПе не обмолвится. Значит, беседы окончены. Пожрем, позубоскалим и разбежимся.
– Ну, от сердца отлегло. Снова ты бодрый и алчный, каким и останешься в благодарной памяти потомков. А я уж грешным делом подумал – спекся от многочисленных моральных травм, несовместимых с жизнью. Пьешь вон из горла, подчиненных умерщвляешь… – Ахмет, нырнув между фундаментальным письменным столом и портьерой, извлек полупустую коньячную бутылку. Выдернул от души вбитую пробку. – У-у, че мы хаваем-то в одиночку…
Кирюха тоже почувствовал, что его позиция вычислена и напряга у соседа не вызывает. Казалось бы, ну что хозяину огромного мощного Дома отношение к его затее едва ли не одиночки. Но Кирюха отчего-то ощущал облегчение и потому благодушно поддержал тон: