– Здорово, Ахметзянов. – командуя погрузкой, Ахмет умудрился под вечер нарваться на Конева, столкнувшись нос к носу в вестибюле Пентагона. – Ты что, нюх потерял? Охуел сего числа?! Я бля кому сказал зайти? Ты смотри, а то сейчас дам команду обратно разгружать. Ишь, разошелся! Грузит тут, понимаешь, апельсины бочками!
Конев, видимо, куда-то собрался – бушлат затянут портупеей, сзади охрана, у дверей фырчит уазик.
– Здравжла. Товарищ полковник, ничего сверх списка. И то еле выгрыз у вашего скупердяя.
– Давай, увози, кулачье отродье, и ко мне. Я буду через час, чтоб ждал в предбаннике.
– Есть, тащщполник.
Разговор с Коневым не получился. Как Ахмет и предполагал, Конь позвал его работать, налаживать общую жизнь в новых условиях. Будучи человеком благородным, он мерял людей по себе – и будь люди хоть на йоту такими, как он – все бы сложилось, сто пудов. Ахмет же, не умея сформулировать смутно ощущаемые принципы, на его взгляд лишающие затею Конева каких-либо перспектив, вяло отбрехивался, понимая, что выглядит – да и является, чего там, эдаким туповатым трусом. Ему было стыдно – непонятно от чего конкретно, но уши горели в течении всего разговора, и слова подбирались самые неподходящие. Словно вялые слизни, они масляно шлепались на стол, сползаясь в отвратительную кучу лжи – хотя ни слова неправды Ахметом сказано не было. Конь, поняв, что все бесполезно, унижаться не стал. Отпуская Ахметзянова, он даже ввернул какую-то шуточку и велел через неделю явиться за обещанным продуктовым гонораром; только смотрел уже как-то иначе, какими-то помертвевшими глазами. Ахмет понял – Конь вычеркнул его из какого-то важного списка, для Коня он умер.
Годом позже, когда новые Коневские помогальники завалили его и попилили немалый общак, Ахмет, бродя по трещащему от мародерских монтажек Пентагону, признался сам себе – судьба тогда давала ему шанс. Пусть даже он был прав, и никаких перспектив в самом деле не виделось, но у него лично шанс был – встать рядом с достойным человеком за достойное дело. Даже умереть – но по-человечески, а не огрызаясь, как хомяк из норы …Кто знает, может, именно из-за таких крыс, как я, Коня и грохнули. Один умник вот так вот съехал, другой, третий. Кто останется-то, Ежу понятно, кто. И зачем. И спину Коня в результате прикрыть было некому. А он ведь тогда намекал, намекал, что лажу не всю вытравил… Эх, урод я. Он же не мог мне сказать – пропаду ведь, Ахметзянов, выручай… Не мог. Настоящий был человек. А я… Чмо я по ходу, фуфел и крыса… Ахметзянов запоздало признал: ему открыли возможность остаться человеком, которую он отбросил. Он выбрал себе крысиную нору, крысиную жизнь и крысиную смерть.
А тогда он несся домой, не замечая сугробов – ведь так преуспел! Ему даже пришлось присоединить еще пару комнат – кладовка разрасталась, радуя его сердце. Почти весь март мело, и Ахмет, никуда не вылезая, колотил стеллажи, заливал полы в подвале, собирал и отжигал известку. Работа была в радость – на ближнем горизонте не маячило ни одной серьезной угрозы.
Наметившаяся весна заставила его плотно заняться домом в целом. С первыми оттепелями Ахмет обошел весь десяток квартир, где еще жили. Где по-хорошему, банкой давно забытой тушенки, а где и пинками, выгнал всех способных к труду на “субботник”. Поработав, люди переменились – совместная работа, похоже, избавила их от постоянно гнетущего страха, и они заметно повеселели. Дом от чердака до подвала был тщательно очищен от хлама и неожиданно многочисленных бесхозных трупов. Находили их, в основном, в постелях, только одну бабку срезали с веревки в красиво заросшей инеем ванной. Окончив работы, Ахмет, нащупывая в кармане гранату, обратился к присутствующим с речью.
– Вот что, товарищи соседи. Из этого дома вам всем надо валить. Тут будет опасно.
Приготовившись жестко обозначить перспективы для упершихся, Ахмет сделал паузу, давая высказаться. Однако народ молчал, хоть лица и вытянулись от такого захода. Первой нашлась Даниловна – неплохая такая, нормальная бабка с первого подъезда.
– Че, соседи мешать стали? Ишь ты, умный какой! С чего это вдруг на старости лет я мыкаться пойду?
– А поджариться живьем ты на старости лет не хочешь? Или пулю шальную получить? Ладно, если в голову: брык, и отмучилась. А если в брюхо? Три дня загинаться и выть на весь двор – надо оно тебе? И че это вдруг – мыкаться? Вон, квартир пустых сколько – выбирай не хочу, без ордера. Если у нас все сложится полюбовно, на каждую хату выделю компенсацию. Есть возражения?
– Да какие возражения, гранату что ль в окно охота… А че дашь-то? – поинтересовался Мухалыч, бывший пожарник из первого подъезда.
– По три пачки сигарет, или по две сиськи пшена, или по полпачки патронов.
– Ну-у-у, маловато будет… Это ж переезжать сколь еботни-то. Добавить бы надо, а, сосед?
– Кто не хочет, может не переезжать. Жить насрать – оставайтесь. Я уже сказал – этот дом будут пытаться взять, не завтра, так послезавтра. Хочешь заживо сгореть – давай, оставайся. Все всё поняли? Завтра с утра – по одному! не толпой, понятно? подходим ко мне в тридцать третью и объявляем. Половину даю сразу, за второй приходите с нового места. И да, кстати – кто хочет поработать, скажете. Только это мужиков касается. Валер, ты вот, Мухалыч, ну и все, пожалуй. Тут работа будет. У меня все.
Ахмет нащупал сзади ручку подъездной двери и скрылся, дома тут же бросившись к кухонному окну – послушать реакцию. Да, матом крыли, не без того – но крови в голосе не было, безальтернативность предложения, похоже, дошла до всех.
Весна в том году началась практически безмятежно: Коневские парни вбили в землю беспредельщиков и не давали поднять головы новым – красота. Собаки тогда лишь начинали свой рывок, по подвалам только-только открывало слепые глаза первое вскормленное человечиной поколение. Народ дружно принялся ковырять землю – по всему городу запахло пашней, на торжке за ДК самым популярным товаром стали семена и инструмент. Население за зиму здорово проредилось, по торжку это было особенно заметно. …Пропали, что характерно, главным образом те, кто пропасть сам был не прочь, – отмечал Ахмет, бродя по толкучке. – Те, кто бодрились и держали хвост пистолетом – вот они, все здесь… Дровенюки только грустные, да, лафа отходит…