— А щас чё? Тихо всё, или как? У меня здесь уже тишина, ни стрельбы, ни хуя. Ну, почти. Дальше профилактория и вокзала, правда, не забираюсь — но, по-моему, везде уже тихо…
— Да хуй там — «тихо», скажешь тоже. Это просто у тебя тут тихо, потому что народу мало. А у нас на ДОКе ни хуя не соскучишься, только одних погасим — ёп, уже другая толпа отмороженных собирается. Вот, днями на БЭЦ[38] пойдём, там какой-то молодняк охуевший завёлся. Народ ходит, жалуется — типа за кусок хлеба режут целыми семьями. За такое вешать надо, правильно командир это придумал.
— Эт точно. А как пыштымские, ходят всё?
— Да раза три пробовали, оставили человек десять и вроде как успокоились. Вон, Горшеня их там из АГСа хуярил, я сам там не был. Последний раз им заебись накатили там, да, Горшеня? Теперь ходят по трое-пятеро, чтоб незаметней, щиплют тех, кто в садах живет. Садоводы эти иногда сами отмахиваются, иногда за нами присылают. Ну, от нас же, сам знаешь, не набегаешься — бывает, припремся — а уже нехуй ловить, порезали, зажгли и съебались. Надо бы по уму КП[39] восстановить, да полосу, да патрулирование организовать. Перешеек один им оставить, от Булдыма до Наноги — и то уже куда легче было бы.
— Заминировать бы, и дело с концом. — встрял, оторвавшись от «Доширака»,[40] до сих пор молча жравший боец. — ОЗМок да МОНок[41] наставить на километр глубины — и всё, привет, хуй сунешься. Всё равно лежат мертвым грузом… — разговор свернул на другую тему, но Ахмет уже практически не слушал, загоревшись подсказанной идеей. Он не по наслышке знал, что такое минное оружие — эти штуки навсегда решили бы проблему соседей.
— А ОЗМки какие, третьи, семьдесят вторые или стошестидесятые? — некстати вклинился в разговор задумавшийся Ахмет.
Бойцы, замолкнув, дружно вылупились на него.
— А ты чё, волокешь в этой херне? Сам как раз плачет, что ни одного сапёра нет. О, заебись! Нашёлся нам МВДшник! Всё, щас мы тебя мобилизуем!
— Денис, ты ёбнулся?! Какой из меня к хуям сапёр, ты чё? Так, начитался плакатов в карауле, и всё! Просто у нас в карауле вся стена была увешана, заступишь и целый день пялишься поневоле на всю эту срань, тут медведь даже запомнит — а так я эту ебань и в глаза не видал! Смотри, не вздумай Ко… командиру наплесть типа взрывника нашел, как брата прошу! Я ж сам взорвусь и всех нахуй взорву вокруг! Тоже придумал, понимаешь — я ж МУВа от ВПФа не отличу.
— О, ёпть! Чё и требовалось доказать! Вишь, какими мудреными словами ругаешься! Сапёрскими! Я вот не сапёр — я и не знаю. Так что не хуй отмазываться.
Посидели ещё немного, допили третью бутылку — уже водку, бойцы собрались восвояси. Военным манером на прощанье обнялись, молотя друг друга по хребту.
— Блин, хорошо как посидели, как раньше прям. — отдувался, натягивая разгрузку, раскрасневшийся Пасхин. — Хозяюшка-а! Спасибо, накормила как у мамы! Да, пацаны?
— Точняк! Да, спасибо, хозяйка! Здоровья тебе! — довольные бойцы еле пролазили в небольшую дверь. — И ты, Зяныч, молодца, наш человек. Не ссы никого — если чё, придём, всех покрошим!
Пасхин, выходя последним, малость подзадержался в тесной Ахметовой прихожке.
— Ну чё, Зяныч, давай, что ли. Теперь ты к нам заходи, как рядом будешь. Коньяков, конечно, не обещаю, но примем как положено.
— Лады, Денис. Хорошо, что так получилось — хоть посидел с людьми нормальными. А то тут, в этом бля гадюшнике, не с кем словом-то перекинуться — одна пьянь да старичьё.
— Ну и чё ты тут сидишь? Давай к нам! — снова завелся Пасха.
— Нет, Денька. Я как Коню тогда ответил, так и не переобулся ещё. И вот, кстати. Денисыч, я в натуре прошу тебя — ты меня сапёром не объявляй. Конь же, сам знаешь, начальник по жизни — привык командовать, я ему откажу, а он меня велит под стволом привести. А с ней, — Ахмет ткнул пальцем в сторону комнаты, — что будет? Коню-то на неё похуй, а у неё кроме меня нет никого.
— Ладно, понял тебя. Сам не доложу, но вот за пацанов — не ручаюсь.
— Ну ты поговори там с ними, ладно?
— Ладно. Ну, будь.
— Давай, удач тебе.
Задвинув засов, Ахмет хотел было разложить базар по полочкам, пока свежо, но выпитое давало себя знать — мысли путались и растекались, как холодец на горячей тарелке. Пришлось решить, что утро вечера мудренее, и отправиться спать. Всю ночь ему снились мины — здоровенные трубы стошестидесятых, компактные болотные тушки семьдесят вторых, чугунные стопочки троечек, спутниковые тарелки старших МОНок.
39
41