Дома Саша бродил из угла в угол, о чем-то думая. Мать, уставшая после бессонных ночей, да еще и выпив спиртного, не контролируя себя, с обидой заявила Саше, что он ее «кинул». Конечно, она была обижена. Ее не посадили за один стол с сыном, и никто не высказал ей соболезнований. Но Сашу ужаснуло такое обвинение.
– Мне тетя Лена это сказала, – рыдала мама. – «Это ты, ты с ним прожила двадцать лет, это ты от него сына родила, не она. Ты должна была рядом с ним сидеть». А ты сидел за одним столом с теми, которые его убили. Это ведь они ему здесь жизни не давали, и он был вынужден мотаться туда-сюда. Никогда ему не помогали, а только козни строили. А ты о матери даже не подумал.
Мама убежала на кухню, плача. А Саша почувствовал внутри такую боль, какую только может испытывать человек, обвиненный единственным дорогим человеком в деянии, за которое он никогда не сможет получить прощение. Точнее сам себя никогда не простит. Асов прошел на кухню, посмотрел на маму. Она, глотая слезы, стояла у стола спиной к сыну и что-то резала на нем.
– Мам, ну как ты могла сказать, что я тебя «кинул»? – помолчав, с грустью спросил он. Мама заплакала, подошла к нему и обняла.
– Прости меня, сынок, – сказала она, отчего груз боли исчез у Саши.
Он обнял ее, и стал гладить по спине:
– У меня же всего было двое людей, которые держат меня на этом свете. Теперь один.
– Не говори так. Прости меня, – опять произнесла мама, – прости.
– Ну, ничего, мам. Вот увидишь. Все будет очень хорошо.
– Ты же подвиг совершил, почти невероятное. Лежал бы он сейчас неведомо где.
– Знаю, а он и не думал, что я на такое способен ради него. А теперь все будет хорошо. Он доволен.
– Как только ты вернулся, отношение ко мне сразу же переменилось, – продолжила жаловаться ему мама. – Мы же вместе с Тоней занимались устройством похорон, постоянно перезванивались. Опасайся ее. Ты же знаешь, у нее это порыв сентиментальности. Скоро пройдет, и все будет как раньше.
– Да нам-то какая разница? – ответил ей Саша. – Нас теперь с ними ничего не связывает. Зла на них я не держу, мы будем жить сами по себе, а они сами по себе, как знают. Для нас самое главное – это самим все сделать правильно.
– Да бог с ними, – согласила она. – Бог им судья.
На следующий день Саша встретился с Рафидой и тетей Тоней. Они обговаривали процедуру вступления в наследство и решали, как помочь Рафиде. Та осталась без средств к существованию, с маленьким ребенком на руках в заброшенном гарнизоне. На тот момент у нее не было ни копейки денег. Саша сокрушался, что не имеет возможности помочь ей. Он решил попробовать выжать из государства все, что только можно. С сослуживцами отца, которые могли бы помочь устроиться на работу в гарнизоне, связаться не получалось. Решив предварительно, как дальше действовать, они разошлись. От тети Тони Саша узнал, что перед отъездом отец оставил на сохранение у деда около десяти тысяч. После вести о его гибели дед отдал деньги тете Тоне и та полностью потратила их на похороны. Саша был недоволен ее поступком, так как считал, что покойник не должен оплачивать свои похороны, а деньги были нужнее Рафиде. И он решил съездить на съемную квартиру отца. Ключи от нее он успел забрать из милиции. Мать не отпустила его одного, и они поехали вместе. На квартире они нашли еще упаковку в десять тысяч, и когда Саша разбирал отцовские документы, дверь квартиры, которую он запер изнутри на щеколду, кто-то попытался открыть. Саша открыл дверь и увидел на пороге тетю Тоню с ключами, которые та взяла у Рафиды. Учитывая, что тетя Тоня не предупредила Сашу о своих намерениях, это оскорбило его, и он снова перестал ей доверять. Рафида тоже приехала с тетей Тоней и, воспользовавшись случаем, все-таки родня фактически лишила его возможности видеться с нею, Саша передал ей найденные деньги. Сверяя книжки банковских вкладов и сосчитав суммы денег, оставленные отцом в Опольске, Саша установил, что отец вез с собою около тридцати тысяч, а официально при нем нашли гораздо меньшую сумму. Теперь Саша знал, в краже какой суммы денег он обвинит вдовских милиционеров. «Руки отрублю им, – думал Асов. – На Руси ворам всегда отрубали руки».