МОСКВА
Квартира находилась на тихой улице в Тверском районе Москвы, примерно в двух километрах от Кремля и в пяти минутах ходьбы от Лубянской площади. С третьего этажа Кёртис слышал шуршание зимних шин по мокрым зимним улицам. Он рассказал Симакову, что в первые дни в городе ему казалось, что у всех машин проколы.
«Похоже, они едут на пузырчатой плёнке», — сказал он. «Мне всё время хочется сказать им, чтобы они накачали шины».
«Но вы же не говорите по-русски», — ответил Симаков.
«Нет», — сказал Кёртис. «Пожалуй, не знаю».
Ему было двадцать девять лет, он родился и вырос в Сан-Диего, единственный сын продавца программного обеспечения, который умер, когда Кёртису было четырнадцать. Его мать последние пятнадцать лет работала медсестрой в больнице Scripps Mercy. Он окончил Калифорнийский технологический институт, устроился на работу в Google и уволился в двадцать семь лет, имея на счету более четырёхсот тысяч долларов благодаря удачному вложению в стартап. Симаков использовал Кёртиса для похищения Эвклидиса.
Его вторым местом работы должна была стать Москва.
Если честно, план звучал расплывчато. С «Эвклидисом» каждая деталь была проработана заранее. Где остановился объект, на какое время было заказано такси до Беркли, как отключить видеонаблюдение у отеля, где пересаживаться. Работа в Москве была иной. Возможно, потому, что Кёртис не знал города; возможно, потому, что не говорил по-русски. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Иван постоянно уходил из квартиры и отправлялся на встречи с людьми; он сказал, что другие активисты «Воскресения» занимались деталями. Кёртису сообщили только, что посол Джефферс всегда сидит на одном и том же месте в кафе «Пушкин», в одно и то же время, в один и тот же вечер недели. Кёртис должен был расположиться за несколько столиков от него, а женщина из Санкт-Петербурга должна была изображать его девушку, следить за Джефферсом и оценивать безопасность вокруг него. Симаков будет сидеть в фургоне снаружи, следя за телефонами, ожидая, когда Кёртис даст сигнал об отъезде Джефферса. Еще двое добровольцев из организации «Воскрешение» будут дежурить на тротуаре на случай, если кто-то попытается вмешаться и помочь.
У одного из них был «Глок», у другого — «Ругер».
«А что, если охраны больше, чем мы ожидаем?» — спросил он. «А что, если в ресторане есть люди в штатском, о которых я не знаю?»
Кертис не хотел показаться недоверчивым или неуверенным, но он хорошо знал Ивана.
достаточно, чтобы высказаться, когда у него возникли сомнения.
«Что тебя так волнует?» — ответил Симаков. Он был стройным и атлетичным, с чёрными волосами до плеч, собранными в хвост. «Если что-то пойдёт не так, ты уйдёшь. Всё, что тебе нужно сделать, — это съесть свой борщ, поговорить с девушкой и сообщить мне, во сколько посол Фак оплатит счёт».
«Знаю. Мне просто не нравится вся эта неопределённость».
«Какая неопределённость?» Симаков взял со стола одну из «Ругеров» и убрал её в сумку. Кёртис не мог понять, злится он или просто пытается сосредоточиться на тысяче планов и идей, роящихся в голове. Всегда было трудно оценить настроение Симакова. Он был таким сдержанным, таким проницательным, без малейших колебаний или сомнений в себе. «Я же говорил тебе, Зак. Это мой город. Это мои люди. К тому же, если что-то пойдёт не так, на кону моя задница».
Что бы ни случилось, вы, влюблённые пташки, можете остаться дома, выпить водки и попробовать бефстроганов. «Пушкин» им славится.
Кёртис знал, что о Джефферсе больше нечего сказать. Он попытался сменить тему, заговорив о погоде в Москве и о том, как, будучи калифорнийцем, он никак не мог привыкнуть к постоянным перепадам температуры, когда был в городе. Он не хотел, чтобы Иван подумал, что у него нет смелости бороться.
"Что это такое?"
«Я сказал, что странно, что во многих старых зданиях по три пары дверей», — продолжал говорить Кёртис, следуя за Симаковым на кухню. «Что это значит? Чтобы не было холода?»
«Задержи тепло», — ответил Симаков. В руках у него был «Глок».
Кёртис не смог придумать, что ещё сказать. Он был в восторге от Симакова.
Он не знал, как бросить ему вызов или сказать, как гордится тем, что служит рядом с ним в первых рядах «Воскрешения». От Ивана исходила аура потустороннего спокойствия и опыта, которую было почти невозможно пробить. Кёртис знал, что он позиционировал себя как рядового, одного из десятков тысяч людей по всему миру, стремящихся противостоять нетерпимости и несправедливости. Но для Кёртиса Симаков был Лидером. В нём не было ничего обыденного или рутинного. Он был необыкновенным.