Шаров взял бумагу. Направление в Высшее училище. Департаменту требуется свежая кровь. Нужны юные, преданные души. В твоей власти послать человека на Землю. А дальше – как сложится.
Пером, гусиным, от предшественника наследство, он вписал: «Ушакова Надежда Александровна». Затем тряхнул колокольчик.
Адъютант – влетел.
– Офицеры собрались?
– Так точно, ваше превосходительство. Ждут.
– Проси. – И он устало откинулся на спинку кресла.
Тот, кто не спит
Колесо «Кировца» на четверть скрылось в колее, прицеп кренился с боку на бок, пытаясь сбросить молочные фляги, по горло утопленные в гнезда-держатели. Целых четыре фляги. Если наполнены доверху, то ферма голов на шестьдесят при нынешних надоях. Восемнадцать километров до центральной усадьбы. И оттуда сорок шесть до районного молокозавода, из них тридцать – грунтовой дороги. Не молоко везут, а белое золото. Бело-голубое – учитывая вклад водопровода.
Петров поправил лямку рюкзака, более оправдывая паузу, держался рюкзак ладно, не тревожил, и вернулся на дорогу, на травяной коврик, что лежал меж глубоких колеин, припорошенный серой пылью.
Хорошо, вёдро. В дождик не ходьба, а мýка. Да и кто в дождь доброй волей путешествует ныне?
Он шагал мерно, экономно, а за спиной погромыхивал, удаляясь, молочный поезд.
Из пункта А на север отправился пешеход со скоростью пять километров в час, а на юг – трактор «Кировец» со скоростью в три раза больше скорости пешехода. Через какое время они встретятся, если известно, что встречаться им, вообще-то, незачем?
На покосившемся бетонном столбике – заляпанный засохшей, наверно, весенней еще грязью, прямоугольник толстой жести:
д. Глушица
«д.» – значит, деревня.
Но и версту спустя не было ничего, по сторонам тянулись редкие осины да черные смоленые столбы электролиний по левую руку. Дальше лежали пустые непаханые поля – горючего не хватило, неудобья покупателей ждут, или просто руки не дошли.
Ферма – низенькая, с «лежачими» крохотными окошками у крыши, когда-то штукатуренная и беленая, безнадежно обрастала навозом, который, словно годовые кольца дерева, ведал о былом процветании и нынешней скудости.
Млечный путь кончался распахнутыми деревянными воротами.
У южной стены, в огороженном жердями загоне уныло и сонно стояли коровенки, вяло шлепая хвостами по ребристым бокам.
– Эй, кто живой, отзовись! – Петров глянул в темный проем ворот. Мухи да оводы жужжали в ответ.
Он осторожно, выбирая, где ступить, миновал загон и, уже свободнее, подошел к стоящим поодаль избам – и смолоду некрепким, строенным не себе, артельно, наскоро, но странно достоявшим до сегодняшних дней, готовым стоять, пока живет в них кто-то, а опустеют – и рушатся в одночасье.
Калитка в штакетном заборе приоткрыта, крючок мелко качается на ржавой петле.
Гравийная дорожка хрустнула под ногами. Из хлева отозвался поросенок – сыто, довольно. И корову держат – вон лепешка свежая. Пасется, верно.
– Хозяева!
Дверь в сени низкая, смиренная. Стены увешаны снизками яблок, мухи азартно носились над ними, шалея от изобилия.
– Чего надо? – Хмурое, заспанное лицо хозяйки выплыло из-под марлевого полога открытого окна.
– Молока не продадите?
– Чего?
– Молочка, говорю.
Петров рассеянно смотрел на огород. Помидоры, подальше – капуста, поздняя картошка, кустики зеленые, сочные. Соток пятнадцать, да прирезанных, «указных» столько же.
– Молока можно. Много?
– Литр.
– Сейчас. – Хозяйка опустила марлевый полог, но шустрая муха успела залететь внутрь. – От заразы, спасу нет!
Петров скинул рюкзак, пристроил на лавке, широкой, темной от старости, сел рядом.
Крынка с устоявшимся утренним молоком, жирным, не пить – жевать впору, припотела снаружи.
Петров хлебнул, остановился, переводя дух.
Идиллия!
Женщина, повеселевшая от движения, а может, и от денег, которые успела спрятать в какой-то из карманов цветастого фасонистого платья, очевидно лишь недавно переведенного в затрапез, гоняла полынным стебельком мух с сушеных яблок.
– Вы тут по делу или как?
– Гуляю. – Петров опять припал к крынке, припадочный молокосос, в такты с глотками молоко плескалось о стенки, громче и громче, девятым валом норовя попасть в ноздри. Он поспешил отставить крынку. – Гуляю.
– Да где же здесь гулять? Что за интерес? – Полынная ветка повисла в опущенной руке, и мухи тотчас вернулись творить непотребство.