Например, сокровища все же были. Есть. Зачем делиться со мной?
Чем больше я думал, тем больше мне нравилась моя догадка. Она объясняла все. Или почти все. Поведение ребят, потеря интереса к работе, желание отослать меня подальше.
Да не нужны мне ваши пуды.
Или нужны?
Очень не люблю, когда другие держат меня за дурака. Деньги нужны мне не меньше других.
Я выбрался, отряхнулся, очистил заступ и в надвигающихся сумерках пошел назад, в лагерь.
В Глушицы пешочком, ждите!
Ужин был в разгаре. Желая вознаградить себя за дни поста, открыли шпроты, голубцы, маслины; наварили супу, Лукулл ужинает у Макдональда. Мне сунули новую тарелку, ложку, вилку, подвинулись, освобождая место у костра.
Очень приятно. Как в прежние, первые дни. Мы шутили и смеялись, разве что песен не пели. А хотелось. Легко и славно на душе. Стыдно своих подозрений.
Потом я, изводя положенные страницы, все улыбался и улыбался, радуясь невесть чему. А просто хорошо. И скоро домой, и вечер теплый, и люди хорошие. Последнему я радовался более всего, безотчетно полагая, что тем самым делаю людей еще лучше, располагаю к себе, такому милому, замечательному Петеньке.
27 июня
Не одеяло, а спасательный круг. Нет, соломинка, которую лишь в отчаянном положении принимаешь за спасательный круг. Это я о дневнике.
Пишу, чтобы успокоиться. Убить время. И потому еще, что не верю действительности, надеюсь, что это шутка дурного толка, грубый розыгрыш, фарс.
Хорош фарс.
Ублаготворенный, довольный донельзя, лег я вчера спать. Еще бы не спать, когда так дружелюбно, ласково вокруг. Перед тем как привык уже, записал все свои мыслишки в дневник. Пимен – летописец на практике.
Заснул легко и скоро, что в последнее время редкость для меня. И во сне между видениями понял: радовался всему я один, смеялся и шутил тоже я, даже ел. Остальные дружно улыбались моим шуткам, кивали, поддакивали, тянулись к еде, брали куски и жевали их, но нехотя, неискренне, без охоты. Делая вид.
Потом пришел черед кошмаров. Бывают у меня такие сны – многосерийные. Во сне или сразу по пробуждении помнишь отчетливо всю предысторию, логическую связь, почти (даже без «почти», наверное) вторую жизнь, переживаемую во снах, но днем память исчезает, подсовывая какую-то чушь, ересь, нескладуху. Те сны, в которых не поймешь, что истинно, сон или явь, и где та явь?
Затем я проснулся, не зная еще, проснулся или то тоже сон. Отчетливо помню, обратил внимание на тишину, густую и черную, в которой, казалось, увязли обыкновенные звуки. Лежал, прислушиваясь, не повторится ли подземный стук, интриговал он меня, потом – просто не мог опять уснуть, пока не понял, что не слышу дыхания ребят, храпа, движения. Встрепенулся, попытался сесть, а не смог. Руки, множество рук придавили меня к лежаку, не давая пошевелиться. Опять сплю, подумалось, и то придало сил. Во сне я и пугаюсь больше, но и действую храбрее. Я зашарил вокруг, надеясь, что подвернется под руку пистолет или нож, как то бывает во сне, но наткнулся лишь на тетрадь, эту самую тетрадь с дневником. Свернув ее трубкой, я начал колотить ею вокруг, но никто не ответил ни словом, ни движением. Извернувшись, я вырвался из удерживающих меня рук, вырвался на удивление легко и выскочил из палатки, безошибочно угадав невидимый в темноте выход.
Отбежав самую малость, я остановился у догоравшего костра, не понимая происходящего. Света, скудного света костра и поднимавшейся луны, хватило. Чтобы рассмотреть. Как из палатки выходят неспешно Камилл, Андрюша, Валька, последним Сергей.
– Чего это вы? – спросил я по глупости.
Никто не ответил.
Они неторопливо стали полукругом и пошли на меня, без улыбок, без шуток, которых я ждал, чтобы обругать их и рассмеяться самому.
– Эй, вы чего, – опять повторил я, не понимая, не желая понять – чего.
В руке по-прежнему оставалась тетрадь. Я хотел бросить ее в приближающегося Камилла, но уж больно это было бы нелепо. Поэтому я просто стоял и ждал. Лишь в последний момент я понял, что происходит что-то неладное, нехорошее, – когда увидел бесстрастное лицо-маску, лицо моих кошмаров.
Я отступил на несколько шагов, боясь споткнуться. Еще больше я боялся показаться смешным. Но последний страх исчез, когда я увидел глаза Камилла, глаза, горящие красным огнем. И точно так же горели глаза остальных.
Тут я побежал. Не разбирая дороги, не зная толком, куда бегу, не зная – от кого. Знал одно – это не были те ребята, с которыми я приехал сюда.
Они не торопились, не спешили, напротив, они словно и не хотели меня ловить. Действительно, ведь я был у них в руках, сонный и беспомощный, однако вырвался. Или, скорее, они дали мне вырваться. Хотят напугать до полного беспамятства? Что ж, им это явно удается.