Служебный номер отыскался в телефонной книжке. Я поднял трубку. Молчание.
Телефонная сеть в нашем поселке – городская. Прямой выход на АТС-7, к зависти соседнего, всего в трех километрах от нас, села. Потому друг мой облздравовский, говоря о дороговизне связи, привирал. Впрочем, он приписан к другой АТС, с повременной оплатой за каждое внутригородское соединение. Телефон у меня спаренный, второй аппарат у соседа, дяди Кости. Время от времени то он, то я неаккуратно клали трубку, срабатывал блокиратор, и линия молчала, как президент после выборов.
Сейчас телефон молчал. Я зачем-то постучал по рычажку, потом опять попил кофе. Подолгу дядя Костя не разговаривал, не было у него привычки по телефону болтать. Считал, что подслушивают.
Я прибрался, вымыл чашку, откладывать нельзя – мигом обрасту культурным слоем, и поднял трубку вновь. Нет, придется навестить соседушку.
Небо спустилось пониже, Давило, хотелось пригнуться, ссутулиться. Будто старый дом поменял на хрущевскую квартирку. Санузел совмещенный, телефон совмещенный. Что невыносимей всего – жизнь совмещенная. Квартирку я сменил, но все остальное осталось со мной и во мне.
Философствование – к дождю долгому, обложному.
Не увидев дяди Кости в саду, я подошел к веранде. По летнему времени она была открыта, я постучал, больше для порядка, и прошел дальше.
Другая, главная дверь тоже приоткрыта. Я постучал погромче. Никто не ответил.
– Дядя Костя! – позвал я. – Эй, кто дома, отзовись!
А вот уходить, оставляя дверь незапертой, у нас не заведено. Раньше – может быть, лет сто назад. В сказках.
Я прошелся по коридорчику, заглядывая в проемы раскрытых дверей. Полный, просто образцовый порядок. И на кухне тоже. И в спальне. И в зале, гостиной по-городскому. Разве что стул опрокинут, да окно, обращенное в тыл двора на густую сельву подсолнуха, раскрыто.
Телефонная трубка лежала правильно. Я поднял ее. Молчание, молчание. На линии обрыв? Тоже бывает. Но где дядя Костя?
Я закрыл окно, притворил за собой все двери. Почта от нас невдалеке, метров двести. Я зашел, открыл кабинку телефона-автомата. Сначала позвонил Ирине домой. Трубку не снимали. Так и должно быть, время пока рабочее.
На работе телефон дал восемь гудков, я считал, потом ответили.
– Могу я слышать Ирину Брусилову? – Она вернула себе девичью фамилию. А что мог вернуть себе я?
– Она не вышла на работу.
– Заболела?
– Не знаю. Мы звонили ей домой, не дозвонились.
Вот так.
Не прощаясь, я дал отбой. Потом набрал номер приятеля из облздрава. Повторилось то же самое, плюс настойчивое требование сообщить, кто его спрашивает.
С кем еще связаться? С Романом? Телефона в Рамони у него нет, а есть – то мне неизвестен. Может быть, позвонить…
Стоп. Не исключено, что этого от меня и ждут. Моих звонков близким мне людям. Иначе как определить, что они близкие?
Нет, это паранойя. Кому нужен я, кому нужны они? Да и куда проще прослушивать звонки из моего дома, зачем отключать телефон?
Что делать? Отправиться в город? А дальше? Товарищи милиционеры, или господа полицейские, моя бывшая жена не вышла на работу и не отвечает на мои звонки. Да сосед пропал, и приятель-компьютерщик, да радист САРа, да племянник, а с ним еще четверо, а баба Настя умерла от бешенства, а мозг послали в какую-то хитрую лабораторию некробиологических структур, а мне звонят, советуют уехать, после чего отключают телефон. Сделайте что-нибудь, пожалуйста.
И они тут же кинутся что-нибудь делать, да? Ну разумеется, разумеется, иначе и быть не может.
Я вернулся домой. Возможно, даже очень, что беспокоюсь я зря. Не вышла на работу? Эка невидаль. А что телефоны молчат, то мы привычные. Кабель перережут, провод украдут. Но Ирина дозвонилась бы до работы в любом случае. Нет, нужно ехать.
Только вот куда? В город? Похоже, этого от меня и ждут. Не знаю кто, не знаю зачем. Последнее время чувствую себя шариком в китайском бильярде. Или недобитым волчишкой. Обложили и гонят. Гонят – или уводят, как уводит куропатка от своего гнезда?
Куропатка, как же. Пусть волчица. Крыса. Нечто.
Тогда – сидеть у моря, ждать погоды?
Я раскрыл железный шкафчик. В нем, считается, мой арсенал недоступен для грабителей. Порох, капсюли, гильзы, дробь, всякие заморочки.
Пора пополнять боезапас. Потратил на гостюшку, значит тут же восполнить следует.
Среди банок с дробью одна – особенная. Мой вклад в приватизацию. Восемьсот граммов серебряного припоя. Взял на память об институте. Оказалось – поскромничал. Директор получил институтскую базу отдыха, три каменных дома, три деревянных бревенчатых и дюжину щитовых. Плюс полтора гектара земли в прекрасном месте.