Чуня качнулся сильнее. Похоже, пассажиров поприбавилось. Затем что-то коснулось и кабины, я чувствовал царапанье сзади и над собой. Опять удержался, света не зажег.
Ручка левой, ближайшей ко мне дверцы начала поворачиваться. Я снял запор, пусть открывают, если хочется, а сам отодвинулся к противоположной стороне.
Дверь раскрыли не постепенно, а рывком, со стуком. Я включил знаменитый фонарь. Никогда раньше не видел, чтобы миниатюрная лампочка перегорала так же, как и обыкновенная, – мгновенно, испустив на долю секунды неживой фиолетовый свет. Я толком ничего не разглядел, а что увидел – не осознал. Просто схватил ружье и выстрелил в раскрытую дверцу.
За этим я сюда и ехал, верно?
Пальбу внутри автомобильной кабины я ранее не практиковал. Ружье дернулось, горелый порох пах нестерпимо. Весь заряд дроби вылетел наружу, но это получилось скорее случайно, нежели благодаря моей сноровке. Я подался к двери и, выставив ружье наружу, ударил из другого ствола, совершенно вслепую, потом поспешно захлопнул дверь и заперся.
Я попал. Охотник ощущает это интуитивно или, может быть, просто слышит удар дроби о тело. Не знаю. Но что попал – был уверен. Но так же был уверен, что не убил.
Я спешно перезарядил ружье. Что дальше?
Возня в кузове усилилась, что-то простучало по крыше кабины, перебираясь вперед, на капот. Нет, стрелять через стекло я не стану. Если разобьют, тогда.
Автомобильное стекло – не оконное. Оно выдерживает встречный ветер на скорости в сто километров. Удары в него, вялые, нерешительные, выдержало тоже. Били не камнем, голой рукой, так мне показалось.
Тонкие всхлипывания донеслись откуда-то сбоку, и капот очистился, попытки пробить стекло прекратились. И с кузова соскочили, слышен был глухой удар оземь, не тяжелый, не легкий. Так падает куль сахара – непружиняще, бездушно.
Всхлипывания усилились, стали многоголосыми.
Я слушал их в полной тьме, пытаясь обрести здравый смысл, скепсис, прежний взгляд на мир. Одна, мгновенная вспышка перегоравшей лампочки, не многого же нужно, чтобы смутить ум.
Скулят и скулят.
Я повернул фару на шарнире, есть у Чуни такая, в сторону, откуда доносился этот плач, включил. Свет был неожиданно тускл, но я разглядел – несколько темных силуэтов окружили распростертое на земле тело. Я поправил фару, чтобы навести луч поточнее. Тело зашевелилось и поползло в мою сторону, постепенно приподнимаясь, ускоряя движение.
Я начал вертеть ручку стеклоподъемника, обдирая костяшки пальцев о дверцу. Наконец щель стала достаточно большой. Просунув в нее ствол, я выстрелил вновь, дуплетом.
Дробовой заряд на таком расстоянии действует подобно разрывной пуле. Ползущий ко мне был опрокинут, отброшен, вбит в землю.
Скулеж перешел в вой, скорбный и злобный одновременно, луч фары на глазах стал слабеть. Я поспешно отключил свет, боясь окончательно посадить аккумулятор.
Вдруг все стихло – разом, как по команде. Один лишь дождь лил и лил, сквозь полуоткрытое боковое окно залетали брызги. Замочит сиденье, подумалось мне. И следом – пора уезжать.
Второе ружье, «Ижевка», заряжено было жаканом. Можно медведя завалить, лося. Но против тех, кто во тьме, – поможет ли?
Атака началась со всех сторон одновременно. Удары, куда сильнее, яростнее прежнего, обрушились на стекло, и оно затрещало. Я представил, как трещины побежали во все стороны. И сзади в окошечко – не слабее. Ручки дверей скрипели, не поддаваясь попыткам их открыть, – или, судя по силе, оторвать.
Я надавил на стартер. Нет, ничего не произошло. Силы аккумулятора иссякли.
На несколько мгновений – пока я пытался запустить мотор – натиск ослаб, но затем возобновился пуще прежнего.
Долго моя коробочка не выдержит.
Я вернулся на водительское место, нашел ручной тормоз. Не зря же выбрал место для стоянки, были сомнения.
Рука, цепкая, сильная, ухватила меня за плечо и потянула из кабины. Я и не пытался отцепиться, а начал шарить ружье.
Стекло было опущено не полностью, и вытащить наружу меня не удавалось. Тут же затрещало выламываемое боковое стекло. Ружье наконец отыскалось, я уперся стволом в забиравшегося в кабину и выстрелил.
Скоро совсем оглохну.
Плечо мое освободилось, и я снял машину с ручного тормоза. На первой передаче Чуня медленно покатил вниз. Давай, миленький, давай, выноси.
Мотор запустился в самом конце пригорка. Больше всего я боялся, что он захлебнется, заглохнет, но нет, недаром я обихаживал его и холил.
Постепенно я прибавлял обороты. Не заехать бы куда, не остановиться. Пришлось включить ближний свет. Луч мерцал, бился, но не гас.