Остановились в двух километрах от Дубравки.
Сама Дубравка была на экране ноутбука – и на встроенной панели автомобиля. Дрон летел на высоте пять километров, и в лунном свете деревня казалась вымершей. В инфракрасном же – вполне живой. Печи топились, а это главное.
Иванов взял управление дроном на себя. Надежнее.
Через час из балка ОМОНа вышли трое. Значит, пока догадки верны.
Я лежал на кровати. В комнате было темно, тепло и тихо. Тихо настолько, что слышно, как ползают мысли в голове спящего таракана, хотя тараканов в доме и не водится. Вот какая тишина.
Самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека глубокой зимней ночью, когда нет сна. И не должно быть. Уснуть – значит умереть. Буквально.
Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть – дело неизбежное. Просто умереть сейчас – расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, а его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.
Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огаревска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно – считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.
Я вновь улегся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.
Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.
В дверь не постучали – выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.
Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.
– А… Вы чего? – щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.
В ответ получил плюху – крепкую, увесистую.
– Говори, сволочь!
Я помолчал, подождал второй плюхи.
Ждать пришлось недолго.
– Ну!
– Что… Что говорить?
– Ты, сука, всё скажешь. Наших ребят убили, думаете, обойдется?
К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.
– Ты убил?
– Не… Никого… – проблеял я.
– Врешь! Ну, сам решил. – И лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и…
– Может и в самом деле не он, – заступился второй. – Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему еще жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, да мы уйдем.
А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.
– Не бейте… не бейте только… А я скажу, что хотите скажу.
Нажим ножа ослаб.
– Давай, да мы пойдем. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?
– По… Положил?
Нож опять надавил на шею.
– Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму…
– Положил – то есть убил, – сказал хороший полицай.
Не те вопросы задаете, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.
– Я точно не знаю…
– Говори, что знаешь.
– А вы меня бить не будете?
– Не будем. – И у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.
– Вы только осторожно, он ведь вас слышит, – захныкал я.
В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проем.
Собственно, фонарь мне не мешал. Просто я не люблю, когда меня видят таким.
Через десять минут я вышел из дома. Ничего не забыто? Нет. Деньги, документы, одежда, все, нужное для новой жизни, – в тревожном рюкзаке, а рюкзак за спиной.
Встал на лыжи – не беговые, не спортивные, а промысловые, охотничьи. И побежал не к дороге, а в поле. Не к близкой станции, а к далекой. До Каменки двадцать верст бездорожья. То, что нужно, чтобы оторваться от преследования, – если оно, конечно, будет.
Я шел, не оглядываясь. Рассуждая здраво, следовало поджечь дом, он в стороне, ветра нет, огонь не разгорится, не перекинется на остальных. Но – не сумел. Не могу я сейчас рассуждать здраво.
– Пистолет не берешь? – спросил Иванов.
– Зачем? Если до стрельбы дойдет, плохо дело. Да и пахнет пистолет. Не беру.
– Может, все пойдем? Втроем взять его легче.
– Да не буду я его брать. Сам должен прийти. Сам.