– Булочки – хорошо. Где бы их попробовать?
– Это весьма просто. У нас много кафе. Мы, эстонцы, любим сладкое. Рекомендую.
Они зашли внутрь. Кафе небольшое, даже крохотное. Кельнер обрадовался им сдержанно, словно в толпе рупь под ногами нашел: ну как хозяин объявится?
– Тех, тех и тех, – не зная названий, показал Вабилов. – И кофе. Двойной кофе. По крепости и по объему. С коньяком. У вас коньяк есть?
– Разумеется, – удивился кельнер.
– Французский.
– Разумеется, – еще больше удивился кельнер.
– Тогда большую чашку крепкого двойного кофе, и в нее влейте ваши обычные три… – он заколебался, – нет, две порции коньяка.
Они сидели за столиком у окна. Тыниссон как бы невзначай поглядывал на улицу. Проверяет. Вабилов и сам видел по крайней мере двух шпиков, – наверное, их было пять, а то и десять. «Таллинн практически чист, насколько может быть чист портовый город. Агенты Коминтерна наперечет. Те, кого можно опасаться, либо выдворены, либо задержаны. Но город, разумеется, выделяет вам охрану. Обязан выделить», – так объяснил атташе явление Тыниссона. Берегут.
Сдоба оказалась отличной, кофе – тоже. Тыниссон набрал целый поднос булочек, рогаликов, плюшек и сейчас, казалось, был озабочен лишь тем, чтобы не задержать ненароком гостя. Жалея его, Вабилов не спешил. Жевание есть первый и единственно осмысливаемый этап переваривания пищи. Щелкайте челюстями. Искушение святого Антония. Святого. Искушения грешника иные.
Он допил кофе одновременно с Тыниссоном.
– Рубли эстонцы любят? Империалы?
– Вы – гость! – оскорбился Тыниссон.
– О нет, нет, – оттеснив кельнера, подбежала дама, шикарная фарфоровая кукла. Хозяйка? – Для нас – большая честь угостить нобелевского лауреата господина Вабилова.
Слово сказано. Не в первый, не в сотый даже раз, но только сейчас Вабилов почувствовал: он – лауреат Нобелевской премии. Формально – пока нет, вручение состоится вечером, специальный посланник шведского короля, наследный принц Улаф прибыл в Таллинн. Большая балтийская семья. Стокгольм оставил себе литературу, остальные – в столицах дружественных стран. Мира – Христиания, биология и медицина – вольный город Таллинн.
На улочке – узкой, «конного рыцаря» – он посетовал:
– Неудобно. Пришли, объели…
– Вы – гость. – Тыниссон закурил новую сигару; шпики маячили неподалеку: один спереди, один сзади. – К тому же госпожа Ярве долго будет рассказывать посетителям, что именно у нее пробовал таллинскую сдобу великий русский ученый.
Вабилов не ответил. По всем трем пунктам можно было спорить. Великий? О господи! Сразу, на месте, он назовет пять человек из числа «людей острова», превосходящих его по всем составляющим. А сколько таких в мире? Русский – в общем, да. Правда, есть прадед татарин, бабка – с Червонной Руси, с Карпат, другая бабка калмычка. Ученый – есть немного. Но плохо ученый. Не впрок наука пошла.
Они вышли на ратушную площадь. Мокрый булыжник под солнцем напоминал шагрень. Во-он она какая, кожа, сколько желаний может исполнить. Пожелай только.
– Аптека, – провозгласил Тыниссон торжественно. – Четыре столетия.
– Что – четыре столетия?
– Аптеке. Стоит и работает.
– Четыреста лет? – Вабилову стало неуютно.
– Да. Почти, – с неохотой добавил Тыниссон.
Пришлось зайти. Конечно, капли РУВ в разных красивых флакончиках – стеклянных, хрустальных, даже золотых.
Вабилов поспешно вышел, Тыниссон едва успел купить пачку пастилок.
– Против курения. Курю я много, вредно. – Он выбросил искуренную сигару – вернее, не выбросил, а аккуратно опустил в урну.
– Так вы же все равно курите.
– Пока жую пастилку, не курю, – резонно возразил Тыниссон. – И запах перебивается. Хотите? – протянул он пачечку; Вабилов отмахнулся.
Они покинули Старый Город – «Толстая Маргарита очень крепкая башня, очень», – и Вабилов бесцельно брел по новым кварталам, Тыниссон жевал пастилку, шпики с независимым видом фланировали в отдалении.
На набережной публика дышала воздухом – соленым, свежим, холодным. Запах моря разбавлялся кофейным, из крохотных павильончиков, доживающих последние дни этого сезона, – вот-вот закроются на зиму. А это – памятник «Русалке», нет, не сказочной, тот в Копенгагене, а русскому броненосцу, затонувшему в бурю много лет назад. Эстонцы чтят память погибших.
Тыниссон дожевал пастилку, и они снова пили кофе, теперь с тройным коньяком, но голова оставалась тоскливо ясной, настроение портилось, и приходилось стараться, нагонять на себя хмель, улыбаться и веселиться.
– А это что?
Над морем, над барком, красивым, из старинных книг, плыла серебристая чушка с чухренком внизу.