– В… как это называется? Южный сектор, кажется. Мы там встречаемся с женой и свояченицей, у входа. А что, там… не того? – расстроился попутчик.
Нет, господа, это не пустяки. Непременно надо будет поставить по столице достаточное количество заведений общественного пользования. Ох, азиаты мы, азиаты… Гагарин постарался запомнить эту мысль. Конечно, в ближайшее время не до того будет, но – не мелочь это.
– Не знаю, – ответил он на вопрос поскучневшего волгаря.
Экипаж начал замедлять ход, громада стадиона вырастала до небес. Остальные, повинуясь жезлам городовых, прижимались к обочине, но его шофер наклеил на лобовое стекло генеральный пропуск, и городовые начали вытягиваться стрункой, отдавая честь.
– Чего это они, – забеспокоился промышленник.
– Да так. – Теперь они ехали вдоль центральной трибуны, где стояли малочисленные правительственные лимузины. – Не обращайте внимания. Останови, братец, – приказал он шоферу. – Вам отсюда направо, там и будет вход на Южный сектор.
– Благодарю сердечно. – Промышленник достал бумажник, собираясь расплатиться.
– Нет-нет, – остановил его Гагарин, – вы как налогоплательщик содержите и экипаж, и шофера, и меня тоже. Позвольте предложить вам… – Он вырвал из книжечки листок, нацарапал вечным пером подпись. – Ложа для почетных гостей. Обещаю, никаких проблем с… с удобствами и прочим у вас не будет.
Гагарин протянул листок – пропуск на троих, с золочеными буковками наверху, указывающими, кто его дает. Промышленник оторопело уставился на бумагу, потом перевел взгляд на Гагарина.
– Б… Благодарю, но…
– Пустяки. Успехов племяннику, поклон вашей супруге. – Момент узнавания был, пожалуй, самым приятным в этих гарун-аль-рашидовских вылазках. Наверное, это его, гагаринский способ попасть в Историю, через сотни лет помнить будут именно его простоту, доступность, народность, именно то, чего на самом деле нет. Или все-таки есть?
Развивать размышления дальше было некогда. Потом, на досуге. Успеется.
Он попросил воды. Не то чтобы ему действительно хотелось пить, просто последний час в голову шли паскудные мысли. Авось рассеются от питья. Все равно никакого другого отвлечения не было.
Воды ему принесли – в поильнике, такой кружке с трубочкой, чтобы можно было пить полулежа, и, пока он пил, сестра держала его за плечи. Прислониться-то не к чему! Палатка. Потом сестра вытерла ему рот и пообещала позвать врача. Зачем врача? Но он не противился: положено – значит положено. Может, порядок такой – после питья врачу показываться. Мало ли. Врач не спешил, и ефрейтор опять стал задумываться. Вот приходил кто-то, расспрашивал, кажется? Зачем? Разве изменится жизнь, пуля из него выскочит, рана затянется? Он попытался вспомнить точно, кто же это приходил, вроде недавно, совсем недавно, но казалось – минули дни, месяцы. Лекарство. Очень сильное лекарство. Хмельное.
– Как, Евтюхов, водичка?
Он не сразу понял, что обращаются к нему. С таким лекарством и ханжи искать не нужно.
– Мокрая, господин доктор. – Величать врача «благородием» не поворачивался язык. Не «благородия» было жалко, но казалось – не к месту, благородиев кругом хватало, но до ефрейтора дела благородиям было мало, а этот возится, лечит. По службе, по обязанности, но…
– Сухую в другой раз получишь. Если понравится. А кроме питья, еще чего-нибудь… хочешь?
– Не понял, господин доктор. Домой хочу.
– Домой… Ниночка, катетер приготовьте. – Это он сестре милосердия.
Катетер. Иностранное слово. За такие слова наказывали нещадно, бац-бац по мордасам в учебной части. Матерное слово не то чтобы прощалось, тоже влетало, но – снисходительно, мол, ты смотри, не со своим братом говоришь. А за иностранное могли отпуска лишить, увольнительной.
– Вас срочно этот… из Особого… – Сестра милосердия держала в руке прозрачный сосуд странной формы.
– Ох, – доктор вздохнул. – Тогда ты сама…
– Ты, милый, лежи спокойно. – Женщина откинула одеяло.
Он скосил глаза и тут же отвел их. Срамота. Правда, если не смотреть, то ничего и не чувствовалось. Краем глаза он видел, как женщина взяла резиновую трубочку и… Нет, лучше о другом подумать. Почему так – в синеме все сестры милосердия молодые и красивые, красивые по-барски, тонкие, узкие в кости, а на деле – бабы хоть в оглобли ставь да паши? И то, работа не легкая… Синемý им показывали часто, раз в месяц точно, за время службы он пересмотрел картин больше, чем за всю жизнь. Они, картины, ему нравились. Все было как в жизни, только лучше. Про войну бы поменьше. Конечно, была и смешная синема, про дурачка-коминтерновца, что постоянно падал в длинной шинели, плохонькой, дырявой, в дыры эти постоянно вываливались харч, патроны, гранаты, секретный приказ, любовное письмо… Смешно. В госпитале, говорят, синему еще чаще показывают.