– Возможны налеты?
– Воздушный флот американцев не чета германскому. Последние конструкции цеппелинов летят на высоте пятнадцати верст, поди достань. Твои маски, конечно, штука неплохая, но, если они распылят над Москвой тысячу пудов своего нового газа, спасет разве водолазный скафандр.
– Я не понимаю, дядюшка, как вы можете заниматься вашей астрономией, когда…
– Когда что, Константин? Я живу, вернее, доживаю отпущенный мне срок. Режима не принимаю, не поддерживаю, войну не люблю. Сижу здесь, в глуши. Участвовать в заговорах? Увольте. Заговорщиков хватает и без меня, но менять одну свору на другую? Страна больна, согласен, но следует предоставить процессу развиваться естественным путем. Достанет сил России – выздоровеет, нет – пал Рим, пала Византия, знать, и наш черед. Так что позволь мне заниматься вечным. – Свою тираду принц произнес не гневно, скорее удрученно, противореча сам себе. Явно подавлен.
– Я… Я ничего.
– Хорошо, оставим. Может быть, обойдется грозными заявлениями. – Но видно было, что принц говорит это без надежды, просто из правил приличия. Соломинка утопающему.
– Я пойду, Петр Александрович.
– Да, поздно, поздно… – Принц рассеянно играл ручкой сака. Торопится проводить свои эксперименты. Константин позавидовал: увлеченность отвлекала от многого.
Луна, показываясь в просветах облаков, превращала английский парк дворца в декорацию какой-нибудь любовной грезы – признания, вздохи, объятия; жаль, соловьи в сентябре не поют. Никто не поет, даже деревенские петухи смотрят птичьи сны.
Куранты на башне отбили одиннадцать часов. В провинции, особенно в провинции патриархальной, укладывались рано, это в Москве, в Питере разгар светской жизни. Константин немного побродил по саду, но луна норовила укрыться за тучей надолго, и пришлось идти к себе, в «свитские номера».
Его встретила «Песня Сольвейг», фройляйн Лотта, оправившись от мигрени, музицировала в гостиной. Играла она, восполняя пробелы техники, душой; что это значило, Константин не понимал, но так было принято говорить, когда не хотели обижать исполнителя. Да и откуда техника? Нет ни учителя, ни ценителей. Инструмент, впрочем, был хороший и поддерживался в приличном состоянии, что редкость в нынешние времена. Баронесса приветствовала его любезным наклоном головы, а Лотта, прекратив играть, поздоровалась, как это стало модным, по-мужски крепко пожав руку (и при этом очаровательно покраснев). Видно, кто-то донес сюда из столиц плоды эмансипации.
– Вам, наверное, мешает музыка?
– Нисколько, напротив, очень приятно.
Он из вежливости посидел четверть часика, а потом, пожелав спокойной ночи, поднялся к себе. Действительно, дом был выстроен отменно, и в своих комнатах рояля почти не было слышно. За письменным столом Ипатыч поставил старый «ремингтон» и стопку бумаги. Совсем как в прежние времена, когда он мнил себя талантливым литератором, писал помногу, по роману за лето, издал четыре. Первый раскупили, второй заметила критика, а один маститый, а главное, любимый писатель прилюдно похвалил, но третий и четвертый провалились совершенно. Тогда он был молод и легко принял решение – если не лучший, то никакой.
Константин сел, несколько раз ударил по клавишам. Подавались они с трудом, заедали. Надобно почистить, смазать. Где-то был и другой «ремингтон», с латинским шрифтом, он печатал на нем рефераты, взятые на лето, когда учился в Кембридже. Химик пересилил литератора. Не ту машинку поставил Ипатыч. Или он выбрал не тот путь? Вечер располагал к философским размышлениям: луна, отдаленные звуки рояля и… Он заглянул в шкапик: так и есть, шотландский виски, его любимый сорт. Ночной колпак, чтобы слаще спалось. Из окна был виден дворец. Пару раз, уже после смерти Карла, принц предлагал ему жить там, но Константин отказывался, а потом больше и не предлагали. Ему и здесь неплохо. Не то чтобы было неловко перед принцессой, она ему благоволила, вероятно, в память о сыне, с Карлом они были близкими друзьями, какими бывают только в юности, искренними и бескорыстными, но – зачем? Тогда еще у принца была идея официально усыновить Константина, в этом не было бы ничего удивительного, собственные его родители давно умерли – отец во время Англо-бурской войны, волонтер, воевал на стороне англичан, что было странно, сочувствовали бурам, мать – во время покушения на великого князя Михаила в четырнадцатом году, адская машина, семьдесят шесть погибших, памятник в Калуге. На усыновление он не согласился, хотя знал, что настоящий его отец – принц Петр, но влезать в семью через запасной вход не хотел, считал зазорным. Мы уж как-нибудь сами. Двойственность положения сопровождала всю жизнь, он привык, перестал ее замечать, а вслед за ним перестали замечать и другие. Вот разве баронесса… Пожалуй, она пришла к выводу, что он – достойная партия дочери. Нужно, нужно уезжать. Новые газы… Скафандр… Пожалуй, цветной фотографии придется подождать. Формулу газов он знал и даже синтезировал нейтрализующий раствор. Вот если сделать его стойким, не раздражающим кожу и пропитать одежду… Карандашом он записал идею на бумаге, вечерние идеи, ночные идеи наутро часто оказывались ерундой, вот утром и обдумает.