– Наступление?
– По всему видно, да. Приказано – команду выздоравливающих оставить в помощь, остальных – в тыл.
В тыл – это куда же? Разве Кишинев – не тыл? Ефрейтор краем глаза видел город из санитарной повозки. Окна разве бумажными крестами перечеркнуты, а так – благодать. Штефан Челмар с крестом благословляет на ратный подвиг. Рисунок этот он несколько раз встречал во фронтовой листовке и потому памятник узнал сразу.
– Может быть, уже завтра мы будем заполнены так, что прошлое, майское, наступление покажется пустяком.
– Не хотелось бы.
– Еще бы. Хорошо, сегодня есть возможность держать этого раненого отдельно. Когда наркотики окажутся бессильными, боль будет нестерпимой. Подлое оружие.
Что вы знаете об оружии, подумал Евтюхов. Подлое! А штыком брюхо наискось? Или – термитная пурга? Много лучше, да?
Крысы внутри зашебуршали, но тут же притихли. Бульки боятся. Мужик один по деревням ходил, крыс изводил. Собачка у него смешная такая, чуть больше кошки, белая и голая, что чухрёнок, глазки маленькие, хвостик. Булька, порода такая, объяснял. Крысы в том году расплодились – старики вздыхали, не к добру, говорили. А год удался хлебный, цена упала, продавать сразу – убыток. Ссыпáли по амбарам, на радость серым шкуркам. Он крыс брезговал, конечно, но не боялся, четырнадцать ему было. Но в тот год остервенели они, от сытости, от чего еще, но то и дело кидались на людей, кусали, а после укуса заражение, двум мужикам в волости руку отняли доктора, иначе – смерть. Кошки крыс боялись, а которые не боялись – пропали сразу. Так булька порядок навела. В амбаре у самого зажиточного хозяина, Колычева? Да, Колычева, за ночь четыре дюжины растерзала. Народ приходил, смотрел, в затылке чесал, собачка – нарасхват была. Пока не сдохла. Не крысы, зависть сгубила, отравили ее. Народ у нас завистливый, лучше с крысами жить будет, чем видеть довольство другого. Мужик, хозяин собачки, убивался – словно баба. А зачем благополучие свое выставлял – полушубок справил, сапоги? Вот кому нанять его не по карману было, и отомстил.
Словно поняв, что бульки нет, крысы завозились сильнее, одна даже куснула – пробно, готовая тут же отпрыгнуть. Он не удержался, вздрогнул.
– Он стонет, – сказала сестра милосердия. О ком, интересно?
– Я бы пошел на операцию. Пусть шанс мнимый, но сидеть так, сложа руки… Дело не в шансе. Нужен мученик. Шумиху подняли зря, думаешь? Уже предупредили из отдела пропаганды – не трогать, чтобы до завтра дожил. Утром его покажут газетчикам, тем самым, которые его встречали. Продемонстрируют, какие негодяи коминтерновцы, применили варварское оружие. Вчера – мужественный герой, а нынче… И наша армия просто обязана будет ответить тем же. За муки героя отплатить. Ты только не болтай, – спохватился доктор.
– Ты не болтай, – ответила женщина.
Надо же. Интересная синема. Кстати, забыл спросить: когда тут показывают картины, по каким дням? Завтра спрошу, что там.
Но вскоре все мысли о синеме ушли: крысы озоровали не на шутку. Евтюхов и забыл, что крыс придумал, теперь он действительно ощущал их – острые коготки, жадные зубы, едкий запах. Прогнать их, прогнать. Стукнуть кулаком или ногой раздавить, иначе совсем осмелеют.
– Делать новую инъекцию?
– Сколько прошло?
– Полчаса. Тридцать четыре минуты.
– Подождем. Хотя бы час, лучше – два. Иначе – передозировка, умрет на игле.
Он вовсю молотил руками, прогоняя тварей, и все удивлялся – почему не помогут, не унесут в другое место, раз уж извести эту мерзость не могут. Потом дошло – они же внутри, крысы, их не видно. Надо сказать, пусть оперируют, солдат же не железный терпеть такое.
Но терпел. Знал, поддашься – всё. Нельзя, чтобы слабину учуяли. Набросятся скопом, конец. Он – больная булька. Опоенная.
– И так будет все время?
– Так? Будет хуже. Много, много хуже. В пуле устройство есть такое, почка. Когда она распускаться будет… Ладно, ты посмотри за ним, я сейчас вернусь.
Ушел доктор неслышно, а женщина села рядом, взяла за руку. Осторожно, перебежит по руке, вгрызется, тогда и тебе маяться. Но стало будто легче. Чувствуют, что он не один.
И вокруг стало просторнее. Речка, луг заливной, а на другом берегу, высоком, господский дворец. Мечталось прежде, хоть разок внутри побывать, в красоте райской, и жизнь изменится разом, станет тоже красивой, легкой, и станет он атаманом Войска Донского. Была мечта такая.
Во дворце он побывал. В самое лучшее время – на Рождественской елке. Принцесса собрала детей, представление им устроила, подарок дали. Правда, ничего не изменилось. Мечтой меньше стало только. Подумаешь. Их много осталось. На век хватит. А на лугу он – дома. Трава высокая, сочная. Небо пустое. Лишь бы грозы не было. Грозу у них в округе боялись все, взрослые, старики, дети. Он почти и не помнит той, что пожгла село, ему было… два года, да. Печку только помнит, огромную просто, потом, когда в конце концов отстроились, пять лет спустя, до того по углам жили, но все-таки до путейских они не скатились, так вот, новая печь вышла маленькой, не в пример той.