– Не нужно.
– Господин Вабилов! Клиника расположена за городом, в четырех километрах, в лесу. Не собираетесь же вы идти пешком?
– Почему нет? Я люблю гулять ночами. Или это опасно?
– Нисколько, но… Это невозможно!
– Еще как возможно. – Ни на секунду Вабилов не верил, что его и в самом деле отсюда выпустят, хотелось одного – покончить с надеждами и неопределенностью. – Где выход?
Доктор молча повел его – сначала в коридор, потом в холл.
– Вот аппарат. Если не желаете обращаться в консульство, возьмите таксомотор.
– Таксомотор? Хорошо.
Доктор подсказал нужный номер.
– Таксопарк «Виру», – отозвались в трубке.
– Пришлите мотор в…
– В клинику профессора Куусмяэ, – помог доктор.
– Будем через пятнадцать минут.
– Я встречу вас на дороге.
Доктор смотрел неодобрительно.
– Вы прекрасно можете подождать и здесь. Четверть часа. Попейте чаю, успокойтесь.
– Покажите лучше дорогу в город.
– Покажу. – Доктор накинул плащ поверх халата. – Извольте.
В безветрии холод не чувствовался, и дрожь была нервной, тревожной.
– Вернемся? – в последний раз предложил доктор.
– Нет.
Они вышли за ограду – высокую сплошную каменную стену. Фонари светили вдоль шоссе до самого города, мерцавшего вдали за пеленой начинающегося тумана. С моря ползет.
– Всего хорошего, – попрощался Вабилов; доктор не ответил, только покачал головой.
Столбы стояли редко, и тьма, отогнанная от фонарей, меж ними густела, застаивалась.
Вабилов оглянулся. Клиника, трехэтажное здание, высилась над оградой. Доктора не было, ушел. Что ему.
Куда идти? Он и не думал, не позволял себе думать о том, что будет «потом», после выступления, иначе и не решился бы. Вернее, думал, как без этого, но представлялось, что никакого «потом», во всяком случае, «потом», зависящего от него, не будет. Пуля снайпера в конце выступления казалась наиболее вероятным и желанным исходом. Возможно, он слишком наивен. Хуже – смерть долгая, а клиника – как его, профессора… Куусмяэ? – могла быть первой ступенью этой долгой смерти, могла, но вот выпустили, и что дальше? Бежать? Куда и как? Сесть на паром в Стокгольм?
Такси не появлялось. Дорога оставалась пустой и тихой, даже собственные шаги слышались глухо, неотчетливо. Туман.
Он пошел быстрее, дрожь не отпускала, напротив, уже и разгорячился, кажется, но зубы приходилось стискивать, чтобы не выбивать дроби.
Странное эхо, откуда-то сбоку и сзади, передразнивало его шаги, передразнивало неумело, то отставая, то забегая вперед. Вабилов остановился, а эхо еще несколько мгновений шло.
Отпустили? Разве? Почему он так решил? Глупый маленький мышонок.
– Эй, кто там? – спросил он нерешительно, надеясь, что все ему почудилось.
Эхо ответило крадущимся шажком.
– Кто там? – повторил он тише.
Еще шажок.
Сосны, тысячи сосен, хилых, балтийских, росли в наклон вдоль дороги, и где-то средь них, едва таясь, шли – за ним.
Вабилов пожалел, что не остался в клинике, в тепле, в надежде.
Он стоял в нерешительности. Не поздно вернуться?
Нет, город недалеко. Бояться ночных шорохов – смешно. Какая-нибудь лесная зверушка. Или собака бродячая. Да, скорее, собака.
Вдали показались огни. Наконец-то такси. Фары ослепили его, Вабилов отошел к обочине, замахал руками, но автомобиль пронесся мимо, обдав горелым бензином. Он растерянно смотрел вслед, красные огоньки, удаляясь, превращались в искорки костра, гонимые ветром прочь. Наверное, другой таксомотор, не его.
Глазам постепенно возвращалась зоркость, вновь проступили деревья, черные на белесом от городских огней небе.
Он миновал еще один фонарь. Семьдесят шагов от столба до столба, усталых, неуверенных шагов. Как глупо, как нелепо он выглядит – во фрачной паре с непокрытой головой, бредущий по шоссе, поминутно озирающийся на каждый шорох, полный восставших, проснувшихся детских страхов, страхов неразумных, глухих, темных, темных, как окружающая тьма, и живущих только в ней.
Он попытался иронизировать – вот-де нобелевский лауреат трусит бабкиных сказок, но помогало слабо; светлые пятна под фонарями были островками здравого смысла, и тем тяжелее давались переходы во тьме. Треск и шум из леса рос, таиться перестали. В очередной раз он вгляделся во мрак, пытаясь рассмотреть, кто же это шпионит за ним. Два вишневых огонька были ему ответом.
Он замер, застыл, мгновенно почувствовав, как холодна ночь; силясь улыбнуться, сказал хрипло (для себя? для кого?):
– Собачка. Хорошая собачка.
Огоньки мигнули – высоко, слишком высоко для любой собаки. Олень, конечно, олень. Эстонцы любят природу, животных, белки, олешки почти ручные. Вспомнив Тыниссона, он вспомнил и день – светлый, людный. Олень.