– Возьмите… Возьмите меня на Землю. – Принцесса Марса курила редкие американские сигареты. Умело курила, по-настоящему.
– Я не вполне вас понимаю…
– На Землю. Я… я очень прошу вас и готова… – Она покраснела. От решимости, стыда, гнева, все вместе?
– Готовы?.. – доброжелательно подсказал он.
– Я понимаю, глупо… Вам, наверное, часто предлагают себя… Но у меня просто ничего нет больше.
Вот вам и ножичек в спину. Надежда Ушакова. Остается выяснить, она – отвлекающий момент или сам инструмент? Скорее, второе. Классика Департамента.
– Если я не попаду на Землю сейчас, то не попаду никогда. Отец трижды просил, чтобы мне разрешили. И сегодня получил третий отказ.
Шаров сел в другое креслице, рядом, отмахнулся от дыма. Вот возьмет и удивит. Впадет в откровенность и расскажет свои секреты не после, как они рассчитывают, а до. Или, того горше, вместо. О чем рассказывать только? О подозрениях? О раскрытых тайнах? Нет у него раскрытых тайн. Или они неинтересны. Например, тайна номер семь… или восемь? За пять лет освоения Марса перемещено было сюда шестьдесят семь тысяч человек. Обратно – четыреста тридцать три человека. Судя по объемам поставок воздуха и продуктов, сейчас во всех поселениях находилось не более шести, максимум семи тысяч человек. Сложите и вычтите. Такая вот арифметика. Кого это волнует?
– Надя, я бы и рад помочь вам, но не так это просто. Сюда, на Марс, мне что человека отправить, что десяток – пустяк. А вот обратно… Обратно – куда сложней.
– Вы можете, я знаю. – Кого она пыталась убедить – себя или его?
– Может быть – я подчеркиваю, может быть, мне и удастся что-нибудь для вас сделать, но только в случае успешного завершения, э-э… моей миссии.
– Но ведь вы сказали, что завтра…
– Ну так то завтра. А вы пришли сегодня.
– Я слышала, мой рарá в вашем списке. Если нужно, я бы могла…
Вот и дождались. Дочь дает показания, уличая отца в деятельности, направленной на подрыв империи. Который раз одно и то же. Противно.
– Нет у меня никакого списка, Надя. Но если вы желаете помочь…
– Конечно…
– Тогда… Вы здорово управляетесь с парокатом. А экипаж сможете вести?
– Смогу, разумеется.
– Тогда покатайте меня.
– Сейчас?
– Именно сейчас. Дело того требует.
Она удержалась от вопросов – куда, зачем, почему. Умненькая девочка.
Обслуга парка вопросов не задавала. Наружные костюмы принесла сама Надежда, экипаж подогнала она же.
– Отцовский. Он всегда заправлен, наготове.
Коробочка на поясе дразнила – любит, не любит, фосген, не фосген. Для некоторых снаряды в порядке исключения попадают в одно место и дважды, и трижды. Для хорошего человека.
Он устроился внутри, Надя заняла место вожатого. Ворота шлюза раскрылись.
– Мы сможем двигаться в такой темноте?
– Не быстро. Я сейчас зажгу фонари.
Зашипел газ, и ацетиленовый свет отвоевал у тьмы маленький кусочек Марса. Сейчас мошка налетит.
– Поехали в сторону Свотры, – заказал он единственный маршрут, который знал.
Ехать было приятно. Кресло удобное, просторное и мягкое. И обзор прекрасный. Он читал, что у Марса две луны, но не нашел ни одной. Ладно, не в лунах счастье.
– Версту мы проехали?
– Полторы. – Сейчас Надя чувствовала себя поувереннее. Дело делала.
– Тогда хватит. Развернитесь назад, к городу, и погасите фонарь.
Она опять выдержала характер, не спросила – зачем. Шаров не стал ее томить.
– Знаете, Надя, я буду спать. Устал что-то.
– Вы боитесь оставаться в городе?
– Боюсь немножко. Даже больше, чем немножко.
– Здесь вам бояться нечего. У меня винтовка. Я в шакала за версту попадаю.
– Они что, могут напасть?
– Шакалы? Нет, что вы. Я и не в шакала могу попасть тоже.
Шаров не стал уточнять характер мишеней Нади. Меткая, и довольно.
Город был темен. Скудный свет луны (показалась все-таки какая-то крошка-торопыга) едва обозначал громаду у горизонта. Без окон. И дверей мало.
Блестела игла грозоуловителя – загадочно, призрачно, серебряный кол на могиле вурдалака. Надежнее осинового, хоть и дороже. Одна беда – украсть могут. Что могут – украдут непременно. Всенепременнейше. Пережитки тлетворного влияния упаднических наций. Маргиналов. Ничего, очистимся, и тогда – прощайте, замки и запоры. Нравственность, черта исконно славянская, воссядет у каждого очага, и народ, взлелеянный вожаками, радостно и доверчиво пойдет навстречу великому жребию. Уже идет. Прямо-таки вприпрыжку, штаны некогда поддернуть. Гоп-гоп, братки, веселей!