С восхищением Пруст отмечал, что Рёскин заботился не только об эстетических впечатлениях, но и о физическом состоянии своих поклонников. Он, например, советовал остановиться в булочной, расположенной по пути к собору, и купить несколько пирожных. Пруст последовал предложенной Рёскином программе и послушно купил сладости. Далее по улице Робера де Люзарш он вышел к южному фасаду собора. Там, как и предсказывал Рёскин, он встретил нескольких нищих, которым подал по монетке, не размышляя, точно, как советовал автор «Библии Амьена», над тем, были ли достойны эти убогие получить подаяние. При этом Прусту показалось, что некоторые из попрошаек являлись такими старыми, что вполне могли быть знакомы с самим Рёскином, который побывал в Амьене девятнадцатью годами ранее.
Далее Пруст внимательно изучил статую Богоматери, на которой почти не осталось следов позолоты и которую золотили, пытаясь компенсировать потерю, лучи солнца. Статуя была убрана вырезанными в камне ветками цветущего боярышника, описанию которого Пруст впоследствии придаст такое важное значение в своем романе. Он долго всматривался в улыбку Девы Марии, которая, как сообщил Пруст, напоминала самому Рёскину усмешку веселой субретки и которой философ предпочитал более строгие образы. Именно изображение амьенской Богоматери по возвращении в Париж Пруст поместит рядом с фотографией Джоконды на стене своей комнаты. Если творение Леонардо казалось ему полным очарования, поскольку было создано руками гения, то амьенская Богоматерь имела для Пруста ценность иного характера: она была связана с меланхолией воспоминания. Джоконда в каком-то смысле принадлежит всем, она не имеет родины, тогда как Богоматерь стала для Пруста частью его самого, а также связана с местностью, которую он открыл для себя самостоятельно.
Пройдя внутрь собора через южный портал, он внимательно осмотрел витражи и украшенные резьбой деревянные кресла в хоре. Он отметил парадоксальное единство работы гениального скульптора по дереву с практическим использованием его творений: такое единство напомнило ему тех великих музыкантов, которые, даже достигнув вершин музыкального Олимпа, продолжали давать частные уроки. Затем он вышел из здания, чтобы полюбоваться западным фасадом, названным Рёскином амьенской библией. Описывая его, философ подчеркнул необходимость не просто глядеть на скульптуры, но уметь их «читать», то есть расшифровывать то, что было представлено на фасаде, а также привлекать дополнительные знания для понимания идей средневековых скульпторов. И Пруст обратился к описанию тех персонажей и эпизодов, которые были представлены на западном портале, начиная с фигуры Христа, которая, как он отмечал, является не только в переносном, но и в прямом смысле краеугольным камнем всего здания. Затем Пруст вышел к реке и рассмотрел северный фасад собора. Солнечные лучи, которые в тот момент прошили витражи насквозь, придали зданию еще большую легкость; памятник показался Прусту почти прозрачным.
Заканчивая статью, Пруст включил Рёскина в число тех пророков, которые были изображены средневековыми скульпторами в соборе. Конечно, скульптурного портрета Рёскина нет в Амьене, но его слова, его идеи, его описания превращают философа в часть собора для тех, кто, подобно Прусту, познакомился и полюбил книги английского автора. Таким образом, в статье Пруста в описании его поездки в Амьен переплетены две субъективные перспективы: с одной стороны, его собственные впечатления о визите, с другой стороны, оригинальное видение архитектурного памятника, предложенное Рёскином.