ПИСЬМО ШИГОНЬКИ Великий Государь мой Иван Васильевич!
Жалованное слово твое дало мне ныне крылья, и я, подобно
херувиму, слетал на Горную сторону, чтобы веление твое сполнить. И все, что я немощным умишком своим познал о князе горном черемисском и его народе, в руки твои передаю и буду вель-
ми рад, коли сие для блага государства сгодится.
Вся сторона об сю сторону Волги суть край нагорний черемисский, и сидят в нем не токмо черемиса, но и народ, чуваша зовомый. Живут сии два народа в дружбе и орют, и сеют, и еще охотой промышляют. Друг от друга и чуваша и черемиса рубежами не делятся, друг другу помогают, и вся горняя от Волги сторона под единой властью пребывает. И коль, государь мой Иван Васильевич, ты услышишь что-либо про черемисский край, то знай, что в крае том не токмо черемиса, но и чуваша в таком же, ежели не боле, числе пребывает. Люди живут в сельбищах, сиречь илемах, кои разбросаны по горам и лесам приволжским. Одначе кроме илемов есть прочия городища, где живут те люди во множестве, там торговлишку ведут, железное дело знают, и прочих мастеров немало есть. Пребывают люди той стороны в нужде великой, живут под тяжелой рукой казанцев, кои держат их в страхе и бедности. Все они подъясачные мурзы Кучака. Оный крымец сосет их соки, аки паук. В пору, когда на Казани сидят ханы наши доброхоты, тот Кучак убегает в Крым, одначе люди его остаются и послабления черемисе не дают, а ханы доброхоты наши добраться до сих земель не успевают. На левом берегу реки Волги иной край: там луговая черемиса пребывает. Кокшайская, Илетская да Ветлушская числом гораздо более, чем горняя. Они такие же трудники, землепашцы и охотники, одначе в иных местах мурзы хлеб родить им не велят, и оттого край тот скудеет. Я, грешный, в краю том был, рядом с людишками жил, говорю тебе, государь, они к нашему народу относятся душевно, без злобы. Правит тем народом черемисский князь Аказ, сын Тугаев. Татары зовут его Акубей, сиречь князь Аку. Правит тот Аказ землей не самолично, а со старейшинами. И собирает князь тех старцев на совет токмо по позволению татар.
Узнал я, что князь Аказ долгое время жил в Москве, и наша вера и наши обычаи ему по душе. Недалече от своего вотчинного двора часовенку соорудить позволил, и сам окрестился в нашу веру. Доподлинно знаю я: русских он любит. Жёнка князя Аказа в Казани, взята была туда насильно.
Был у князя в избе и с ним баял. Сказал он, что хочет поговорить с тобой, великий государь, а о чем поговорить—не сказал. Я своей дурной головой понял, что он доброходствовать тебе удумал.
Жду твоих повелений. До самой смерти раб твой дьяк Шигоня Пожогин.
ДЕЛА ЯСАЧНЫЕ
Осень подкрадывалась осторожно, как лиса. Она вползала на лесные тропинки и холмы, заметая свои следы багряным хвостом опавших листьев.
Ветер, не по-летнему свежий, выносил на поляны золоченые лепестки берез и красные, похожие на медные пятаки, листья осины. Многие деревья оголились, и от этого лесные тропинки стали светлее. Рябина красовалась рдеющими кистями ягод.
Осень—самое веселое время: собран хлеб, ссыпано зерно в липовые кади, за лето нагулялась жирком скотина, подрос молодняк. Сделан большой запас орехов, грибов, ягод. Осенью охота самая прибыльная. Лучшие шкурки охотник добывает в эту пору.
И поэтому осенний праздник жертвоприношения богам самый большой, многолюдный. После обильной еды и питья речь зашла о стычках с татарами. И снова не было среди людей единодушия. Иные хвалили Янгина, а больше ругали. Особенно старались Япык да Урандай.
Япык встал на короб и, обращаясь ко всем, сказал:
— Завтра надо пойти к Янгину и сказать ему, что он негодный лужавуй. Янгин всех нас погубит. Если татар разгневать, они не пощадят ни правого, ни виноватого. Пойдем завтра к Янгину.
Кто-то закричал: «Пойдем!», а иные кричали: «Не надо!»
И начался великий спор.
О приходе татар узнали очень поздно. Люди не ждали их так скоро, и все растерялись. А растеряться было отчего: мужчины сошлись сюда со всех илемов без оружия, только с ножами. Как теперь сражаться с насильниками? Унести свое добро в лес не было времени. И тогда старый Аптулат посоветовал: все, что есть дорогого, спрятать в священной роще. Так и было сделано. Татары никогда раньше не входили в кюсото.
Алим ворвался в селение, как ураган. Джигиты перескакивали через изгороди во дворы и всюду находили безлюдье.
— Они, наверное, скрылись в роще,—крикнул Алим и направил копя в кюсото. Джигиты бросились за ним.
Первым перемахнул через изгородь Алим.
— Смотрите, здесь весь скот и много добра!—крикнул кто-то из глубины рощи.
— Эге-гей! Забирай все, выгоняй скот!—ответил Алим.
Там, где не только ветку, листочек сорвать никто не смел, падали срубленные под корень молодые березы, облетали сучья вековых дубов. Татары выламывали дубинки и выгоняли из рощи « кот. Из гибких стволов березок делали наподобие носилок и выносили на них шкуры и всякое добро. Прошел всего какой-то миг — испоганилась, опустела священная роща.
Многое терпели черемисы: унижения, поборы, грабежи, избиения. Но разве хватит силы вытерпеть, когда совершается такое кощунство? И люди с ножами, с дубинами и кольями бросились на осквернителей.
Когда Аказ с товарищами прискакал в илем, здесь было тихо. Над пожарищами вились дымки догорающих головешек, на дороге и вокруг илема лежали трупы. Около мертвых не было оружия. В золе священных костров дымился навоз, жертвы, отданные богам, лежали втоптанными в землю. Листья священных деревьев облетели, иссеченные березки, будто сиротинки, жались друг к другу.
Только один человек, опустив руки, бродил по роще. Это был Япык. Пока была стычка, он сидел в лесу, тем и сохранил свою жизнь. Но татары не пощадили его добро: все исчезло, даже короба с товаром. Япык подошел к корчащемуся от ран карту Апту- лату...
— У, старый мерин, только ты виноват в этом!
Увидев Аказа и Янгина, Япык задрожал всем телом. Аказ спросил:
— Где остальные люди?
— Прячутся в лесу.
— Мы опоздали, Янгин,—вздохнув, произнес Аказ.—Проспали.
— Но долго ли терпеть все это?! — В глазах Янгина и злость и слезы обиды.—Ну, почему молчишь? Ты народом правишь, твоего слова ждут люди!
— Выше меня совет старейшин есть. Что мой хилый ум по сравнению с двадцатью мудрыми головами?
— Тогда вели собрать совет!
— Эй ты, горячая голова!—вмешался Япык.—Своими словами вторую беду накликать хочешь? Разве не знаешь: совет старейшин без позволения мурзы созывать нельзя. Узнают татары, и всех их положат рядом с этими. Не слушай его, Аказ, он кривой тропкой своего разума ходит.
— Ты верно сказал, Япык,—заметил Аказ,—без согласия мурзы совет собирать не будем. А советоваться пора все же пришла. И я велю тебе, Япык: поезжай в Казань к мурзе и привези его позволение. Скажи так: Аказ очень жалеет, что его люди не хотят второй ясак давать, скажи—надо совет собрать, чтобы всем слово сказать, пусть ясак платят верно. Скажи: совет соберем по первому снегу.
— Давно бы так. Япыка слушать не хотели—беда пришла.
— Ты мудрый человек, Япык. Только поезжай скорей.
— Я еду сейчас же. Мне все равно товар надо добывать.
— Отдавай мой лужай Япыку!—сердито сказал Янгин, когда Япык ушел.—Я хвостом татарской кобылы быть не хочу. Брошу все, уеду в Васильград, русским служить буду.
— Послушай...
— Чем такие слова слушать, лучше вовсе глухим быть. «Аказ очень жалеет».
— Дразниться умеешь — думать не умеешь,— строго сказал Аказ.—Поезжай за мной и будешь делать все, что я скажу.
Отъехав от кюсото, Аказ сошел с коня, вытащил нож, срезал несколько молодых липок, очистил от коры.
— Чего смотришь? Слезай,— сказал он Янгину, молча наблюдавшему за братом.—Помогай, на конце каждой палки режь нашу тамгу.
— Значит, совет соберешь все-таки?—догадался Янгин и сразу соскочил с коня.