Шумно в огромной зале.
Тут и князья, и бояре с женами и дочерьми, тут и воеводы, и попы с чадами и домочадцами. Терешка каждого знает в лицо: недаром седину на сей службе нажил.
Уж все расселись строго и чинно по своим местам, а молодого царя с царицей еще нет. Терешка видит, как царский стольник шмыгает из залы в сени, выглядывает в окно — беспокоится, почему молодые задержались.
Гости тоже шушукаются меж собой, гудят, как пчелы в улье. Потрескивают богатые свечи, льют каплями воск на холодную бронзу подсвечников. Снуют слуги, носят в залу яства, вина и питие. Терешка слюнки глотает.
А царя все нет и нет.
Князь Андрей Курбский, высокий, смуглый красавец, вышел из залы и ходит по палате. Терешка знает: князь, вызванный с южных рубежей на венчание, опоздал и теперь боится гнева царского. Широко распахнув двери, вошел иерей Сильвестр. Он подходит к окну и в волнении мнет черную с проседью бороду. Для него царь все еще мальчик, воспитанник, и каждый неверный шаг болью задевает душу старого иерея.
Курбский подошел к Сильвестру, глядя в окно, сказал:
— Уж молодым пора бы появиться. Бояре-гости заждались.
— Их не убудет — подождут,— сердито ответил Сильвестр,— сами во всем виноваты. Бывало, помазанника божия в палату эту думную на шаг не подпускали. Помню, вот на этом рундучке сидит, сердешный, ждет, когда бояре выйдут и свою волю скажут.— Сильвестр повернул голову к входу в залу, глаза его блеснули торжеством.— Теперь же он их ни во что не ставит и делает им все наперекор.
Иерей тряхнул гривой волос, резко развел руки:
— Со первых дней Руси государи себе в супруги брали дочерей от царской крови, а ныне кто в царицах? Окольничего Роман- ки дочь! Род захудалый — боле некуда.
— Царю Руси сподобнее царицей иметь русскую. Она красива, любит он ее. Ведь не тебе, святой отец, с ней жить и не боярам. По-моему, в выборе он прав.
— Помазанник он божий! Царю великому великая степенность быть должна...
— Тебя не пойму, святой отец! И на бояр ты зол, и на царя... Пора понять, что царь уже не ребенок.
«Всю власть с Адашевым в свои руки забрали,— думает Те- решка.— Теперя эта власть из рук уплывает—оттого поп и злится».
В этот момент в темных окнах палаты полыхнуло оранжевое пламя факелов, и скоро в боковую низкую дверь палаты вошел Иван с молодой царицей. На царе светло-голубого шелка летник, из-под которого видна шитая золотом ферязь. Поверх летника— парчовый кафтан с меховыми отворотами, затянутый широким ожемчуженным поясом. Широкий соболий опашень накинут на плечи. Так же богато одета и царица. Молодые вышли на середину палаты, и скоро все помещение заполнила, блестя нарядами, свадебная свита.
Курбский поклонился царю и царице отдельно.
— Будь счастлив, государь. Дай бог царице доброго здоровья.
— Князь Андрей! — Иван быстро подошел к князю, и у Курбского отлегло от сердца.— Хоть и храбрый ты воевода, но опоздай на свадьбу—и я не простил бы тебя. Вставай со мною рядом—пойдем за стол. Благослови, святой отец.
— Благослови господь тебя с супругой, государь,— сухо произнес Сильвестр и трижды осенил чету крестом.
— И ты со мной, — кивнул иерею царь и, взяв Анастасию под руку, вошел в залу.
Г
Гул сразу стих, но потом разразился с новой силой. Послышались возгласы: «Многия лета царю с царицей!», «Слава, слава!». Палата опустела, только изредка пробегали через нее слуги. Княжий свадебный пир начался.
Терешка стоит у входа почти два часа. А пир идет своим чередом.
Вдруг мимо Терешки проскочил щуплый татарин в меховой шапке. Терешка в два прыжка догнал его, схватил за воротник.
— Ты куда это, неумытая рожа, лезешь?
— Мал-мало стольнику пасматреть надо, от хана Шах-Али словам сказывать надо.
— Постой здесь. Позову.
— Латна, пастаим,—согласился татарин.
Не успел стольник выйти, хан Шигалей сам тут как тут. Широким шагом вошел в прихожую палату, стряхнул с усов намерзшие льдинки, сдернул с плеч и бросил татарину на руки заснеженный тулуп.
— Хан Шигалей! — воскликнул стольник, выходя.— Когда успел ты? Давно ли из Казани?
— Только с коня слез. Скажи царю, что Шах-Али в Москве.
— В том нет нужды. За свадебным столом твое место не занято. Входи — садись, царь будет только рад. Он и так про тебя спрашивал.
— Я не затем пришел, чтобы бражничать. Тебя я об одном прошу: скажи, что я в Москве и шлю ему от сердца поздравление. Иди.
— Погоди тут, коли входить не хочешь. Я доложу государю, может, ты надобен ему.
А через минуту в прихожую вышел царь. Он был весел и чуть- чуть пьян.
Увидев Шигалея, на ходу крикнул:
— А-а, беглец явился!
— Тебе здравия желаю, государь.
— Ценой великою приобрели мы в Казани сторонников Руси, а ты покинул их?!
— Кучак привел из Крыма войско, князь Вельский...
— Когда? В средине лета это было. Сейчас зимы средина. Где был?! Быть может, ты в Крым бегал, к Гиреям?
— Великий царь... Я столько лет служу тебе...
— Магмет-Аминь, Латиф — сородичи твои?
— Двоюродные братья.
— Их мой дед с пеленок взрастил. Вспоил, вскормил. И что же? Поочередно ставил их в Казань, они ему поочередно изменяли! И ты с того же начал,— с обидой в голосе проговорил царь и подошел к окну. Из двери вышли Сильвестр и князь Александр Горбатый-Шуйский. Сильвестр подошел к Ивану и тихо, чтобы не слышали другие, сказал:
— Прости, Иван Васильевич, что я перебиваю твою речь, но на пиру смущение. Царицу молодую ты оставил одну. У невесты слезинки на глазах.
— Не гоже, государь, супругу оставлять на свадебном пиру,— шепнул князь, подойдя с другой стороны.
Иван резко повернулся от окна, метнул взгляд на Сильвестра, потом на князя, сказал спокойно:
— Андрюшенька, друг мой, поди к царице, рядом с ней сядь...
— Как можно, государь!
— Сядь рядом с ней,— еще тверже повторил царь после восклицания Сильвестра.— Скажи, что у меня дела. Ты побудь с ней, развесели. А я вернусь как можно скоро.
— Такого средь царей не было доселе,—тряхнув гривой, гневно произнес иерей,—Не можно так!
— Довольно, поп! — крикнул Иван.— Кого учить ты вздумал? Бросай эту привычку — пора уже... А ты, Андрей, скажи супруге — слезы пусть утрет немедля. Скажи, что плакать ей не слей. Она отныне не окольничего дочь, а — царица! И для нее отныне дел важнее, чем корысть государства, нет! Да будет вам известно: Казань опять ушла под руку Крыма. Доколе же... ты, князь Андрей, иди... доколе же наш друг хан Шигалей Гиреями с престола будет изгоняться?
Услышав гневные возгласы царя, из залы в палату стали выходить гости, и скоро Терешку оттеснили к самому выходу. Однако все, что говорил царь, ему было слышно.
— Ну, я вас спрашиваю, доколе?
— Такой обиды стерпеть нельзя! — крикнул князь Глинский.
— Не в этом суть! Обида. Хан Шигалей, я чаю, притерпелся, который раз бежит из Казани? Разве только чести ради нужен нам сей город? Среди вас много воевод — мне ли говорить вам об этом. Ногаи, крымский хан от Астрахани до Казани зажали нас железною подковой, на полдень, на восход, куда ни кинься — везде руки связаны. А народ наш по окраинам басурманы грабят, льют кровь, словно воду. Вот Курбокий-князь третий год собирается жениться и все недосуг: по южным рубежам с ратью мотается. Ногайцы, крымцы и казанцы дышать нам не дают,
— Я тоже, государь, казанец. И прямо говорю тебе: если бы не крымцы, то мой народ с Москвою в дружбе жил.
— Я это знаю,— сказал Иван и, подойдя к Шигалею, добавил.— Пора давно помочь казанцам, чтоб нам они служили честно.
— Дозволь сказать, великий государь.
— Сказывай.
— Покойный твой отец говаривал: «Без дружбы с черемисами Казань нам не взять, бо черемиса за спиной за нашей остается». Великий князь стремился дружбу с народом черемисским учинить.