Зазвенели под копытами всадников промерзшие бревна мостовой. Около посольской избы остановился князь Александр с двумя воинами, взошел на крыльцо.
— А-а, главный посол уже встамши,— воскликнул воевода.— Принимай мои поминки. Буди товарищей,— и, приняв у воинов два узла, передал их Аказу.
В узлах было каждому по стеганому тегиляю — кафтану со стоячим воротом, по панцирю с легкой кольчужкой и по остроконечному бронзовому шлему.
Когда Аказ, Янгин, Топейка и Мамлей оделись в ратные доспехи, воевода сказал:
— А теперь к государю пред светлые очи.
На дворе день морозом лют, но безветрен. Ветки дерев гнутся, отягощенные снегом, сверкают на солнце. Иногда от стука или легкого ветерка снег падает наземь, и тогда ветка выпрямляется, чуть-чуть покачиваясь. Аказ идет за князем по Кремлю, с тревогой глядит на окна Шигонькиного дома. Там скрывается Санька. «Ах, как бы выговорить ему прощение,— думает Аказ,— сказать бы царю, какой он хороший человек. Но удобно ли?!»
И снова они в прихожей палате Брусяной избы, где позавчера был большой прием и переговорено обо всем: как себя держать с татарами, как готовиться к походу на Казань, как с народом говорить?
Сегодня в прихожей палате много облаченных в ратные доспехи воинов.
Царь вошел почти одновременно с послами. Обращаясь к ратникам, сказал:
— Ну, с богом, воины! Благословляю вас на далекую дорогу. Князь Александр, подойди поближе. Хоть не великую даю тебе рать, но воины отменные. Казань ты пока не воюй, а вот его народу,— царь указал на Аказа,— от насильников защитой стань. Пройди по волжским берегам, пусть лесной народ знает, что черемис мы в обиду не дадим. Дороги лучшие они тебе покажут.
— Каждую тропку лесную знаем! — ответил Янгин.— Проведем князя, куда ему надо, и делу конец.
— Я схожу в ветлужские леса,— сказал Топейка,— пусть и там знают, что Москва нам теперь родня.
— Скажите людям мое слово.— Иван подошел к Аказу.— Если помогут мне отвоевать Казань и встанут с Русью рядом, пять лет не будем брать мы с них ни ясака, ни податей и никаких налогов.
— Великое тебе спасибо, государь!
— Э-э, нет, поклоном не отделаетесь.— Царь повернулся к Ян- гину и слегка ткнул кулаком в плечо.— Ишь, плут! На свадьбе у царя гулял, а отзывать не хочешь. Когда на Казань пойду, непременно заеду в гости. Наверное, уже успели все трое пережениться?
— Янгин холост еще,— смеясь, ответил Аказ.— Ну, что ты молчишь— зови царя на свадьбу.
— Зачем звать? Ты приезжай — и мы сразу свадьбу заварим.
— И делу коней? — Иван расхохотался.
— Да!
— И еще спрошу... Донесли мне, что в послах твоих черемисских татарин есть.
— Есть, государь. Мамлей из соседнего улуса.
— С какой он стати?
— Скажи, Мамлей, — Аказ кивнул другу.
— Мы с людьми Аказа заодно живем, — ответил Мамлей, шагнув вперед.— Наравне с ними притеснения мурз терпим. Нам отдельно от соседей идти нельзя. Куда они, туда и мы... У нас судьба общая...
— Ну, поезжайте с богом.— Иван сел в кресло и махнул рукой, давая знать, что разговор окончен. Ратники, гремя доспехами, стали выходить из палаты.
— Все сделаем, как ты велел,— сказал Аказ, и все трое, поклонившись, пошли за ратниками.
— Аказ, вернись! — окликнул царь,—Мне донесли, будто на Москве ты не впервые?
— Да, государь. Я малость отцу твоему служил.
— Саньку, постельничего, ты знаешь?
— Знаю. Мы вместе из Москвы бежали.
— Я думал, ты скроешь это.
— Я в жизни никому не лгал,— ответил Аказ, искоса поглядывая на Горбатого-Шуйского.
— А где сейчас тот беглец Санька живет, не знаешь?
— Был у нас, теперь, однако, в другом месте.
— И там не был, не знаю.
— Ты можешь его при случае изловить и царю передать?
— Желанным гостем он бывает у моих людей, а гость у нас— священный человек. Его не выдадут.
— Чем он так желанен черемисам?
— Он правду любит, он вере вашей, государству радеет, жизни не щадя. В самую глубь лесов к луговым черемисам ходил, жил там долго.
— Зачем?
— Своим горячим словом склонял народ наш к Москве. Я сюда пришел — в этом его заслуга есть.
— Князь Александр, прознай об этом. А вы ступайте с богом.
Когда Аказ и его товарищи вышли, воевода спросил:
— Беглого изловить прикажешь?
— Узнай, что делает он там, что говорит — и только. Быть может, и верно — большое дело человек делает. Аказу в мысли проникнуть постарайся. Ты знаешь: словам я не верю. Он дал слово когда-то батюшке моему служить, а сам сбежал. Быть может, и ноне в душе у него совсем иное. Язычники—они коварны. К народу ихнему приглядывайся, тут тоже не верь словам. Что не так— секи головы нещадно.
— Исполню, государь.
— А что касаемо ратных дел, все остается как решили в прошлый вечер. Ну, будь счастлив.
Когда князь Александр вышел, Иван перекрестился и сказал про себя:
— Ну, слава богу, ворота в землю казанскую открыты!
Сперва Санька думал, что в Москву пришел зря. Но вышло, что тяжелый путь совершил он недаром. Приютил его Шигоня как старого друга в своем доме, тайно водил к митрополиту Макарию, потом к молодой царице. И все обещали помочь, выпросить у царя прощение. Такой случай представился, когда царь после свадьбы поехал к троице в Сергиев монастырь молиться. После обедни в приятной беседе Макарий как бы случайно промолвил:
— Молясь ныне за благо людей, отчизне нашей полезных, вспомнил я про раба Александра. Гонимый всеми, нашел он приют у недругов наших и много лет жил там с думой и любовью к родине. И недругов тех сделал нашими доброхотами...
— Ты о ком это, святой отец? — Иван взглянул на владыку искоса.
— Единожды я уже просил гебя простить его.
— Саньку Кубаря?
— Ты, государь, и правду пожаловал бы несчастного,— сказала царица.
--Да ты-то отколь его знаешь?
-- На смотрины едучи встретила. Недужен был, в бреду все
прощения у тебя просил. Много хорошего рассказали мне о нем.
— Как же он на пути твоем попался?
— Не хотели мы тебе, государь, говорить, да, видно, надо,— сказал митрополит.— Ведь это он черемисских послов в Москву привел.
— Отчего же он сам прощения не попросил у меня, если был здесь?
— Не корысти ради и не ради прощения своей вины уж много
лет он подвигами живет, а во славу державы нашей и на пользу
вере православной. Таких людей, сын мой, в опале держать грех.
Иван долю молчал, о чем-то думая, потом произнес:
— Истинно ты сказал — грех.
А на следующий день вослед вышедшей рати помчался конник. В его суме лежала грамота воеводе Александру Горбатому-Шуйскому. А в той грамоте было сказано:
«...Вдет с твоей ратью в послах черемисских монах Санька прозвищем Кубарь. Государь того монаха Саньку пожаловал и все вины ему отпустил. И повелел государь тебе, князь-воевода, взять того монаха в войско, и пусть он ныне не токмо словом, но и мечом державе и государю служит...»
[1] Все указанные воеводы позднее казнены Иваном IV. (Примечание автора.)
[2] Юмын комбо корно (мар.) —дорога божьих гусей. Так марийцы называли Млечный Путь.
[3] Идите сюда! Здесь кто-то живет.
О ГРАДЕ СВИЯЖСКЕ
к
И
з Москвы выехали в пятницу сырной недели, а к берегу Волги пришли только в субботу великого поста. Воевода князь Александр Горбатый-Шуйский рать вел не спеша. Впереди шла ертаульная1 сотня, за ней сам воевода, а потом вся рать. За ратью в возке — послы.