И все же последние строки 66-го сонета в переводе Б. Л. Пастернака («Измучась всем, не стал бы жить и дня, да другу будет трудно без меня») чем-то ближе моей душе.
Поэт В. Г. Бенедиктов, переводя 66-й сонет Шекспира в середине XIX века, наверное, меньше, чем С. Маршак и Б. Пастернак, «смотрел в окно»:
Хотел бы умереть, но друга моего Мне в этом мире жаль оставить одного.
В первой строке его перевода есть слова «Я жизнью утомлен, и смерть моя мечта…», но «утомлен» — это далеко не «измучась всем». Да и переводы свои из Шекспира В. Бенедиктов назвал «Подражание сонетам Шекспира». Подражание — не перевод!
Соотношение переводов и оригинальных стихов в творчестве одного и того же поэта — тема чрезвычайно сложная. «Вообще как-то странно называть Маршака переводчиком… — писал К. И. Чуковский. — В маршаковских переводах не чувствуется ничего переводческого. В них такая добротность фактуры, такая богатая звукопись, такая легкая свободная дикция, какая свойственна лишь подлинным оригинальным стихам». Разумеется, эти слова Чуковского можно отнести не ко всем переводам Маршака — бывали и у него, что вполне объяснимо, «дети от брака по расчету», — но у Самуила Яковлевича много переводов, несомненно заслуживающих самой высокой оценки. Прав был Твардовский, написав о поэзии Маршака: «Маршаку очень было по душе свидетельство одного мемуариста о том, как П. И. Чайковский отчитал молодого композитора, пожаловавшегося ему на судьбу, что вот, мол, приходится часто работать по заказу, для заработка.
„Вздор, молодой человек. Отлично можно и должно работать по заказу, для заработка, например, я так и люблю работать. Все дело в том, чтобы работать честно“. С уверенностью можно сказать: переводы Маршака с английского от фольклора до Бёрнса ничего общего с „детьми от брака по расчету“ не имеют».
На одном из вечеров, посвященных памяти Маршака, устраиваемых ежегодно Иммануэлем Самойловичем 3 ноября, Борис Ефимович Галанов, прочитав со свойственным ему артистизмом и грассированием 55-й сонет Шекспира в переводе Маршака, поведал: «Однажды… Самуил Яковлевич сказал: „Этот перевод я, кажется, отважился бы прочесть самому Пушкину“». Вот этот сонет:
И снова вернусь к моей встрече с Маршаком.
Самуил Яковлевич прочел первую строфу 66-го сонета на английском языке.
— Вы знаете английский?
— Нет.
— Жаль, но разговор о переводе 66-го сонета теряет смысл.
Много лет спустя, в послесловии к книге сонетов Шекспира в переводах С. Я. Маршака я прочел: «Знание языка поэтом заключается, прежде всего, в отчетливом представлении о тех ассоциациях, которые вызываются словом. Мы говорим не о случайных ассоциациях, но об ассоциациях, так сказать, обязательных, всегда сопровождающих слово, как его спутники. Вот, например, буквальный перевод первого стиха сонета 33: „Я видел много славных утр“. Но этот буквальный перевод является неточным, поскольку на английском языке эпитет „славный“ (glorious) в отношении к погоде обязательно ассоциируется с голубым небом, а главное, с солнечным светом. Мы вправе сказать, что эти ассоциации составляют поэтическое содержание данного слова. Перевод Маршака: „Я наблюдал, как солнечный восход“ — обладает в данном случае большей поэтической точностью, чем „буквальная“ копия оригинала». Один из лучших наших исследователей творчества Шекспира — А. Аникст — в своих примечаниях к изданию «Сонетов» Шекспира в переводах Маршака отметил, что в России до Маршака сонеты переводились не однажды. В частности, их переводили М. И. Чайковский, В. Брюсов, С. Ильин, Н. Холодковский, Т. Щепкина-Куперник. Но «судьбу шекспировской лирики для русских читателей определил лишь перевод „Сонетов“, выполненный в 1940-е годы С. Я. Маршаком. Он открыл для нас поэзию шекспировских „Сонетов“. Его перевод не является педантически точным, но поэт сумел прежде всего добиться цельности впечатления, производимого каждым стихотворением. Он постиг секрет внутреннего единства, пружину мысли, обуславливающую внутреннюю динамику сонета».