Подстрочный перевод этих строк: «Устав от этого всего, ушел бы я, спасаясь, умер бы, но любовь мою оставлю одинокой». У Маршака они переведены так:
В заметках о Шекспире Маршак написал: «В разные времена бывали люди, которые пытались поколебать авторитет Шекспира, посмотреть, уж не голый ли это король. Как известно, Вольтер и другие французские писатели XVIII века считали его гениальным, но лишенным хорошего вкуса и знания правил. А величайший писатель девятнадцатого и начала двадцатого века, оказавший огромное влияние на умы своих современников и последующих поколений во всем мире, Лев Толстой — особенно в последние годы жизни — попросту не верил Шекспиру, считал его драматические коллизии неправдоподобными, а речи героев неестественными, вычурными и ходульными». Прервем в этом месте рассуждения Маршака о Шекспире его надписью, сделанной на книге переводов из Шекспира, подаренной Людмиле Ильиничне Толстой:
И вновь слово Маршаку: «Жизнь — диалектична, и каждый знаменитый писатель должен быть готов к тому, что последующие поколения посмотрят на него со своей точки зрения, что в одну эпоху он будет на ущербе, в другую его не будет видно совсем, а в третью он засияет полным своим блеском.
Так было и с Шекспиром. Чего только о нем не говорили, чего только не писали!..
В ту пору, когда автором произведений Шекспира называли то Бэкона, то графа Редклиффа, то графа Дэрби, то Марло (и даже королеву Елизавету!), виднейший русский писатель Максим Горький говорил:
— У народа опять хотят отнять его гения».
Маршак поистине поклонялся Шекспиру, гордился тем, что его творчество так любят в России. Выступая на конференции в Стратфорде-на-Эйвоне, он сказал: «В этот прекрасный старинный город — столь дорогой для сердец всех почитателей Шекспира — я приехал не как шекспировед, а как поэт, один из тех, кто посильно потрудился, чтобы Шекспира узнали и полюбили во всех уголках обширной России…
Я счастлив и горд тем, что могу сообщить вам о непрерывном и быстром росте популярности Шекспира в моей стране от поколения к поколению…
Когда я переводил его сонеты, такие прекрасные и мудрые, я не раз задавал себе вопрос: почему эти стихи (так же как и многие отрывки из пьес) действуют на меня сильнее, чем самые мудрые и глубокие строчки всех других поэтов давних времен — поэтов, так же как Шекспир, говоривших о жизни, смерти, любви, вечности? Шекспир, подобно им, видел светлые и темные стороны жизни, постоянство и непостоянство человеческих характеров. Но его конечный вывод всегда оптимистичен — в подлинном смысле этого слова. Ромео и Джульетта могут погибнуть, и все же они торжествуют над холодной старостью с ее холодными старыми предрассудками…
То, что сближает людей, лежит не на поверхности душ, которая у всех человеческих существ разная. Поверхностное скорее разделяет, нежели объединяет людей. Сближают нас наши более сокровенные мысли и чувства. Тончайший, показанный Шекспиром пример этого — борьба между глубокой любовью, объединившей Ромео и Джульетту, и мелкими предрассудками Монтекки и Капулетти, которые силились их разъединить…»
Не напрасны были усилия, затраченные Маршаком на переводы Шекспира! Быть может, строка перевода из 66-го сонета «Все мерзостно… вокруг», написанная, а скорее, вырвавшаяся у Самуила Яковлевича в 1947 году, — одна из самых искренних и смелых в его творчестве. И в ней поэт отнюдь не «завоевывал» Шекспира, а более всего выразил себя в той сверхшекспировской эпохе, в которую ему выпало жить. И строка эта как бы явилась продолжением (несомненно, продуманным!) заключительного двустишия другого, 65-го сонета:
Надежды нет. Но светлый облик милый Спасут, быть может, черные чернила.
У Шекспира (подстрочно) так: «Однако в черных чернилах моя любовь может ярко засиять». Мне кажется, что С. Я. Маршак дает именно такой перевод этих строк в большей мере для того, чтобы позволить себе в переводе 66-го сонета сказать: «Все мерзостно… вокруг».