30 июня, когда союзники стоят уже у ворот Парижа, Нею предоставляется последний случай выступить в пользу капитуляции без сопротивления, как говорится, «не вынимая шпаги из ножен». Архиканцлер Камбасерес пригласил его, а также нескольких членов Палаты пэров собраться, чтобы во время дружеской встречи спокойно обсудить создавшееся положение. Сульт, Мортье и Груши также высказываются за капитуляцию. Особенно старается Сульт, он стремится показать себя перед роялистами, расположение которых он надеется завоевать ещё раз. По общему мнению, армии Веллингтона и Блюхера могут одним решительным ударом завладеть столицей. Но маршал Лефевр, генералы Газан, де Лаборд и Дежан выступают за сопротивление. К моменту появления морского министра Декрэ дискуссия обостряется. Министр предлагает присутствующим пройти в зал заседаний. Встреча закончилась безрезультатно.{401}
1 июля все высшие офицеры, находившиеся в Париже, собраны временным правительством на военный совет. Среди них — Массена, Мортье, Удино, Макдональд, Сульт, Груши, Гувион Сен-Сир, иными словами, приглашены все, кроме… Нея. Он даже не получил никакого назначения ни в обороне Парижа, ни при отходе армии за Луару. Ней — пария! «Обвинённый в предательстве, — заявляет Коленкур, — он не будет в безопасности среди своих солдат». Это настойчивое напоминание, что ему следует… поскорее уехать, но маршал не спешит, полагая, что опасность пройдёт и что он с семьёй может оставаться в Париже. Эгле на коленях умоляет его немедленно бежать, мол, спасение ещё возможно, но Ней возмущается: «Кажется, мадам, вы спешите избавиться от меня!»
{402} Тонкие манёвры Фуше для того, чтобы капитуляция Парижа прошла под его контролем, судьба Наполеона, возвращение Людовика XVIII — всего этого маршал Ней не замечает. Он ещё надеется, что его услуги понадобятся временному правительству, поэтому, когда 29 июня маршал обращается с письмом к герцогу Отрантскому, он всё ещё говорит о своем изгнании в сослагательном наклонении: «Особое положение, в котором я нахожусь в силу политических обстоятельств уже пятнадцать месяцев, без сомнения, заставит меня в случае возвращения Людовика XVIII с иностранными армиями расстаться с семьёй и уехать за границу. С сердцем, переполненным печалью, я уеду на землю свободы в Америку, чтобы там дождаться часа, когда моя страна сможет иметь правительство по своему выбору. Что может быть ужасней моей судьбы?! После двадцати трёх изнурительных и часто победоносных кампаний я вынужден сделать такой жестокий выбор. Я полагал, что, присоединяясь к Наполеону в момент его высадки с острова Эльба, действую в интересах Франции. По крайней мере, я чувствовал удовлетворение от того, что не позволил начаться гражданской войне в моей стране. Но при этом я заблуждался относительно Наполеона, человека, не достойного управлять Францией, человека, падение которого повлечёт многочисленные жертвы, неизбежные при проводимой им дьявольской политике. Я принадлежу к числу его жертв, не столько виновных, сколько несчастных».{403} Эти вызывающие жалость рыдания свидетельствуют — если подобные свидетельства ещё кому-то понадобятся — о его уме, о политической беспардонности, о мелочной приверженности к определённому социальному положению, которое рушится на глазах, вызывая отчаяние маршала. Нужно ли напоминать, что всего три месяца назад он говорил о Наполеоне, «человеке, не достойном управлять Францией», что «это единственный суверен, который может обеспечить счастье нашего любимого отечества»?