– Ха-ха, – засмеялся он. – Давай, Амёла… Однако я шёл сюда на переговорный среди этих руин и почему-то вспоминал, как мы с тобой возвращались из Альп. Помнишь?
– Помню.
– А помнишь, как я, поддевая тебя, напевал «Don’t cry for me Amela!»?
– Помню… А к чему вы это, Тота?
– Да так, вспомнил… Спасибо тебе, Амёла. «Don’t cry for me, good bye!» – повесил трубку.
Он вышел из переговорного. Серое небо. Шёл пушистый снег. Под ногами слякоть. Перед ним базар. Много людей. Шум. Грязь. Вонь. По улице Мира, по разбитым трамвайным путям, он пошёл домой. Автоматически прошел мимо арки. Стал на углу банка «Терек». Напротив эти испоганенные, как его жизнь, афиши. Он их из квартиры сразу же увидел и боялся, что Дада тоже увидит. Все увидят это издевательство и позор.
В кармане ещё оставалась недокуренная пачка папирос. Даже в тюрьме он не курил, а здесь, в Грозном, пристрастился.
Курил уже вторую или третью папиросу. Думал. Точнее, думать не мог… Просто вся жизнь проносилась перед глазами… Этот Полежаевский сквер. На углу – парикмахерская и тут же автоматы с газировкой. А в банке «Терек», обкоме комсомола – красивые девушки. Под их квартирой единственный магазин «Спорттовары»: купить чешки для гимнастики и танцев – мечта. Мечта танцевать, как Махмуд Эсамбаев, а оказалось – ты козёл. Даже хуже… И это висит в центре города, его города. И это никто не рвёт, никто кинжалом не режет… Там наведен прицел.
И почему-то в этот момент Тота вспомнил, как мама дала ему почитать «Обещание на рассвете» Ромена Гари. Через день-два забрала обратно. Потом Тота понял почему. Но всё же он этот роман и тогда, и после ещё раз перечитал. И вспомнил, как мать автора писала сыну на фронт: будь мужественным. А мать Тоты писала ему с линии этого самого фронта и просила: будь стойким и терпеливым.
И почему-то Тота вспомнил, что в автобиографическом романе «Обещание на рассвете» этого, конечно же, нет, но мать автора и позже сам Ромен Гари покончили жизнь самоубийством…
А как, оказывается, хорошо, что он матери так и не рассказал про то, как встретил в Париже Хизира… Кому он отомстил? Что он сделал? Его мать, его несчастная мать, так мечтала хоть раз в Париж, в Европу поехать. Завтра они поедут. А его мать здесь исчезла.
Просто какие-то фрагменты, вроде бы его матери, он захоронил.
И зачем он эти афиши повесил?
Для того чтобы напоследок надругались над матерью, над Махмудом и всей культурой? А не жалела ли мать о том, что когда-то взяла его (может быть, действительно, къута?) из полузабытого детского дома, всё делала для него и всё отдала ради него. И вот его сыновья благодарность?!
…Идет снег. Здесь прохожих почти нет. Из-за огромной воронки – жизнь матери – движения нет. Тишина. Вроде умиротворенность. И теперь Тоте кажется, что эти испоганенные афиши как раз вписываются в интерьер руин Грозного. Как закономерный итог.
– Нет! – процедил он. Оставляя на свежем снегу ровный след, он бросился к рекламным щитам.
– Эй, ты, урод! Пошёл вон! А ну брось! – как к скотине, пронеслось свысока по проспекту.
Именно как скотина, как хищник, Тота стал в бешенстве срывать оба баннера.
– Эй, ты! Мы будем стрелять! – ещё громче голоса, но Тота их не слышит, не хочет слышать.
Он наспех, кое-как установил во всю ширь третью, последнюю афишу Махмуда Эсамбаева и уже также торопливо устанавливал баннер «Маршал», когда с крыши раздалась грозная очередь крупнокалиберного пулемета. Он и тогда не обернулся, продолжал укреплять афишу, как услышал:
– Тота! Тотик! Родной!
Тут он обернулся. Дада и двое детей – в разбитом проеме окна.
– Тота! Тотик, что вы делаете? Оставьте! Идите сюда. Прошу.
– Уйди! Убери детей! – махнул рукой Тота.
– Бах-бах-бах! – громыхнул на всю округу пулемет.
Все замерли.
– Эй, ты, козёл! – голос сверху. – Возьми из канавы грязь и припиши «Мы не будем танцевать».
– Ха-ха-ха! – оттуда же дружный хохот.
– Тота, Тота, идите домой, беги-и! – закричала Дада.
– Уйди! Убери детей! – вновь крикнул ей Болотаев.
– Домой он не пойдет и не побежит, – голос сверху. – Лишь на карачках.
– Лучше по-пластунски, ха-ха-ха, – другой голос. – А вначале напиши «Не будем танцевать!»
– Будем! Будем танцевать! – Тота в ответ.
– Тота, не смей! – завизжала Дада.
Но он уже развел по-орлиному руки, крикнул:
– Танец «Маршал», что значит – Свобода! – и закружился в бешеном ритме танца, разбрызгивая мокрый снег. Вдруг, как скошенная трава, резко упал, схватившись за ногу.
– Тота, Тота, – кричала Дада.