В общем, такая европейская красавица, как Амёла Ибмас, ему не по зубам, а надо заниматься судьбой уголовницы Дады Иноземцевой.
…Взяв у Тоты десять тысяч, Серов сказал:
– Это номинал. Ради памяти Султана работаю без комиссионных и постараюсь от души.
Тота понимал, что такой процесс, как досрочное освобождение заключенной, если он даже будет, дело не одного месяца, а может, и года, к тому же этот Серов на сей раз показался ему просто как спившийся интеллигент или переживший свое время хиппи семидесятых, у которого, как у блатного, нет визитки, контактного телефона и постоянного места жительства. В общем, совесть у Тоты чиста, он что мог и не мог, но сделал, а там будь как будет. Написано на роду Иноземцевой скоро освободиться, он будет очень рад… Однако он совсем не обрадовался.
У Тоты с утра две пары лекций, и он гладил брюки, как постучали:
– Болотаев, там какая-то странная беременная женщина на проходной. То ли бомжиха, то ли ещё хуже… В общем, вас спрашивает. Что делать? Прогнать?
– Бегу, – крикнул Тота.
Утренний час пик. Все идут на работу и занятия. В углу холла домашнее, вечно зеленое деревце, на которое Тота не обращал внимания. Теперь под ним, как выброшенная кошка у чужой двери, у батареи отопления приютилась Дада.
Увидев Болотаева, она тяжело встала. Теперь она прячет не только часть лица, но и живот пытается прикрыть. На ней куцеватое, старомодное и поношенное пальто явно с чужого плеча. На ногах валенки, даже название которых в Москве не помнят. Словом, вид у неё далеко не респектабельный, особенно лицо – землянисто-серое, болезненное, измученное.
– Дай паспорт, – первое, что сказал Болотаев, даже не здороваясь.
– Паспорта нет, – без зубов шепелявит она. – Вот. – Она протянула какую-то справку.
– Она что, только откинулась?! – вдруг завизжала комендантша общежития на проходной.
– Э-э, – замешкался Болотаев, его прежний авторитет явно пошатнулся, да вдруг высокая Дада перегнулась через стойку и что-то сказала комендантше, что та в страхе отшатнулась.
Уже в лифте, когда они остались одни, Тота спросил:
– Что ты ей сказала?
– Да так. Это по-нашему, – уклонилась Дада. – Она тоже сидела, и я ей напомнила.
– А как ты узнала? – удивился Болотаев.
– Опыт, – чуточку улыбнулась Дада. – Грустный опыт.
– Всё позади, – без особого энтузиазма сказал Тота.
Беременная женщина, тем более Иноземцева, тем более в таком виде и состоянии, его и смущала, и угнетала, и тем не менее, хотя бы для приличия, он взял её за руку, даже хотел обнять, но отпрянул.
– Всё за свое, – зло фыркнул Тота, в рукаве Дады он обнаружил твердь металла. – Опять кого-то зарежешь?
– Надо будет – зарежу, – процедила она.
С первой минуты между ними возникло напряжение.
– Вот, располагайся, – уже в комнате говорил Тота. – Как видишь, я по-прежнему как аспирант живу… Ты перекуси, отдыхай. У меня две первые пары, опаздываю. – Он пулей выскочил.
После лекций Болотаев пошёл к знакомым – снова из-за Иноземцевой в долг просить. Потом ходил на рынок, как-никак, а у него теперь в комнате беременная женщина… Ему даже страшно к себе возвращаться, а другого выхода нет. И что он видит? Дада вылизала всё. Всё блестит. Чисто. Уют. Вкусно пахнет. А она спит. И не на его единственной кровати, а на полу, прислонив живот к батарее. Хотя он и пытался не шуметь, но Дада тут же проснулась.
– У вас здесь тепло, спокойно. – Она спросонья потянулась. – Давно я так не спала… С последней нашей встречи.
Как Тота уже знал, Иноземцева в совсем короткий срок могла в корне преображаться. Вот и теперь было видно, что она скинула с себя эту тюремную вонь и крысиный цвет.
– А где ты мясо взяла? – спросил Тота.
– К вашей комендантше на проходную спустилась. К тому же мне кое-что по-женски нужно было.
– Зачем? Так нельзя!
– Почему?! Мы с ней так, кое-что обтерли, а то ментам всё сольет.
– При чем тут менты?! – возмутился Болотаев. – И что это за жаргон?
– Простите, – глубоко выдохнула Дада, – я постараюсь более так не говорить и не поступать.
– Да уж, постарайся.
Хорошо покушав, Тота раздобрел:
– Вечером пойдем, надо тебе одежду купить.
– А можно я сама пойду?
– Ну а сможешь? – как гора с плеч. – Москва другой стала.