Со своей стороны я сделал все, чтобы прошлогодняя история не повторилась. Работа партийной организации шла теперь в самом тесном контакте с командующим. Михаил Николаевич не являлся членом партбюро, но часто приходил на наши заседания, активно участвовал в обсуждении важнейших вопросов партийной жизни. Держался он очень скромно, что не мешало ему, однако, вносить много ценных предложений, делиться своими впечатлениями о поездках в войска.
Помнится, по инициативе Тухачевского партбюро основательно вникло во многие проблемы противовоздушной обороны, в строительство Дретуньского учебного полигона (последний, по мысли командующего, должен был воспроизводить в миниатюре театр возможной войны на западном операционном направлении).
Нередко Михаил Николаевич приходил в партбюро за советом. Его, например, глубоко волновал тогда вопрос устройства на работу начальствующего состава, уволенного из армии в связи с ее реорганизацией. Он вел обширную переписку с демобилизованными командирами, и не раз по его предложению партбюро связывалось с губкомами партии, высылало на места своих представителей, чтобы облегчить этим товарищам подыскание работы в народном хозяйстве.
М. Н. Тухачевского отличала высокая партийная дисциплина. Он был очень щепетилен, когда дело касалось выполнения любого партийного поручения. На собрания являлся минута в минуту, а если по каким-то исключительным обстоятельствам запаздывал, обязательно звонил мне по телефону и предупреждал: задержусь на столько-то.
Несмотря на свою популярность, Михаил Николаевич и здесь оставался неизменно скромным. Сидел обычно в предпоследних рядах, внимательно слушал всех, кто выходил на трибуну, а если выступал сам, то никогда не нарушал регламента.
На критические замечания коммунистов Тухачевский реагировал живо и непосредственно. Обычно сразу же после собрания он вызывал соответствующих командиров, выяснял, почему допущены те или иные недостатки, давал указания, как исправить положение, и определял для этого очень жесткие сроки.
Несмотря на огромную загруженность по службе, Михаил Николаевич охотно занимался пропагандистской работой. И не только в пределах штаба округа или войсках. Его знали как отличного докладчика железнодорожники смоленского узла, рабочие типографии имени Смирнова.
Ему до всего было дело. Все его волновало.
Помню, был у нас подшефный детский дом, расположенный километрах в 15–17 от города. Детям часто не хватало продовольствия. Очень плохо было с одеждой. Наша помощь лишь в малой степени возмещала все эти нехватки.
В один из воскресных дней Тухачевский сам отправился в этот детский дом. Вернулся он оттуда поздно ночью. Ездившая с ним коммунистка Е. Езарина рассказывала, что положение детей потрясло командующего. Он лично участвовал в заготовке для детдома дров, потом отправился в ближайшую деревню на поиски печника и действительно нашел там крестьянина, который взялся отремонтировать печи.
Не успел я закончить разговор с Езариной, как раздался телефонный звонок от Тухачевского. Михаил Николаевич интересовался, когда мы можем встретиться, чтобы хорошенько обсудить положение в детском доме. Я назвал время и вызвался сам зайти к Тухачевскому.
В комнате партбюро нас сидело трое. Там всегда было накурено и шумно, телефон почти не умолкал, беспрерывной вереницей шли посетители, особенно к Арону Когану – комсомольскому работнику Политуправления. Тухачевского это, однако, не смущало. Он решительно отклонил мое намерение вести беседу о подшефном детдоме в его кабинете.
– Когда будут служебные вопросы, я, конечно, попрошу вас к себе. А это дело партийное. В таких случаях члены партии должны являться к секретарю. Начальников у нас много, и, если вы станете ходить ко всем, вам не хватит времени…
Когда мы встретились, Михаил Николаевич располагал уже тщательно продуманными предложениями: как и откуда добыть для детдома топливо, кого выделить на заготовку дров, откуда взять подводы, на кого из штабных работниц и жен командиров возложить ответственность за пошив для детей одежды и белья.
Вечером по настоянию командующего собралось партбюро. Он сам доложил о бедственном положении детского дома. И как доложил! В памяти моей и поныне сохранилось великолепное начало этого доклада: