Вот так, слушаю лекции о прошлом, а проясняется настоящее - почему мне и другим ребятам надо служить два года в этих барханах. «Защита Родины», «интернациональный долг» из книжных и газетных понятий превращаются в конкретные дела, которые должен совершить я. От таких разговоров появился росток чувства ответственности, крепнет он постепенно, не сразу, растет, питаясь мыслями из бесед о событиях в стране и за ее пределами, о том, что было и будет на нашей земле.
Первоначальное обучение закончилось. Теперь мы знаем, что такое воинский порядок, как обращаться к старшим, усвоили необходимые статьи уставов: Дисциплинарного, Внутренней, Гарнизонной и Караульной службы. Научились разбирать, собирать, чистить автомат. Стреляли из него боевыми патронами.
Зачитали нам приказ о распределении по штатным должностям. Я попал в четвертую мотострелковую роту. В пехоту! Вместе со мной Вадим, Степан и Дыхнилкин. Видно, понравились тому старшему лейтенанту, который говорил со мной, когда Вадька играл на пианино. Фамилия этого офицера Шешеня. Конечно, это он посодействовал, чтобы мы в его роту попали.
Самые длинные титулы, говорят, у царей да королей. Не могу с этим согласиться. Мое служебное положение и должность при полном изложении звучат так: рядовой, автоматчик второго отделения первого взвода четвертой роты второго батальона орденов Кутузова и Александра Невского мотострелкового полка Туркестанского военного округа.
Во как! Шахиншах позавидует! Я шучу, а обида щемит сердце. До призыва в армию во всех газетах и журналах читал про ракетчиков, танкистов, артиллеристов. И вот на тебе - пехота! Я уже думал, нет ее. Век техники. Кибернетика, кинематика! И вдруг, пожалуйста, я автоматчик мотострелковой роты! И «мото» и «стрелковая» - это слова на бумаге. Обычно нас зовут: пехота, и все. И как бы ни доказывали офицеры, что ни один человек в полку пешком не ходит, что мы в броне, даже кухни на колесах, - все равно мы пехота! Даже солдаты нашего же полка - связисты, артиллеристы, саперы, танкисты - называют нас высокомерно пехтурой.
Горько. Домой стыдно писать. А Оля узнает, презрительно хмыкнет: «Пехота! Ни на что лучшее ты, Виктор, оказывается, не способен!»
Да, попал… Пехота несчастная! Царица полей! Именно полей, а не небес!
Настал день принятия военной присяги.
Даже самые легкомысленные в этот день были серьезными. Присягу должны давать первогодки, но прихорашивался по-праздничному и начищался весь полк.
На строевом плацу по всему асфальтированному квадрату расставлены столы, покрытые красными скатертями. Перед каждым столом выстроено подразделение - рота, батарея. В центре плаца Боевое Красное Знамя. Около него замерли знаменосцы и ассистенты; через их грудь наискосок лежат широкие алые полосы, отороченные золотым галуном. Подле Знамени - командование полка и офицеры штаба. Все при орденах; солнце вспыхивает золотыми огоньками на начищенных медалях.
Вот здесь, перед Боевым Знаменем, с оружием в руках, глядя в лицо своим однополчанам, с которыми, может быть, придется идти в бой, я должен дать клятву.
Кажется, ничего особенного: шелковое полотнище, расшитое золотыми нитками, обыкновенная красная ткань. Но если эта реликвия будет потеряна из-за нашего малодушия, командир и весь офицерский состав предстанут перед судом военного трибунала, а полк расформируют. Однако не страх перед карой вызывает у меня трепет. Я не сомневаюсь, что Знамя враги не захватят, пока жив хоть один солдат. Разглядывая поблекший шелк и потемневшее золото букв, я думаю о многих людях, которые раньше, до меня, произносили клятву перед этим Знаменем и несли его с боями по болотам Смоленщины, плыли с ним через Днепр и Вислу, врывались в горящий Берлин.
Я стараюсь представить себе наших предшественников, однополчан. Бои почти не прекращались, убитые и раненые выбывали из строя. Но прибывало пополнение и, дав клятву у полкового Знамени, вступало в бой. У солдат были, наверное, суровые лица, когда они произносили те же самые слова, что и мы. И им было, как и нам, по восемнадцать - двадцать лет.
Многие из них погибли, многие состарились, а подписи, которые они сделали под словами присяги, будут храниться вечно. И вот сейчас я тоже произнесу клятву, подпишусь, и фамилия моя рядом с другими останется для истории…
Когда настал мой час, вышел я из строя, стараясь ступать четко и твердо. Взял лист, где напечатана присяга, а другой рукой сжимал автомат, который был у меня на груди. Я взглянул на строй и не увидел ни Степана, ни Вадима, ни Дыхнилкина. Передо мной были фронтовики, только что бившиеся насмерть с врагом. Я глядел им в глаза и произносил клятву, не читая, наизусть. Голос у меня был какой-то необычный, будто я слышал его со стороны, будто стоял Виктор Агеев не на плацу, а там, у передовой, среди фронтовиков. Доскажу слова присяги - и в бой…
Весь день меня не покидало чувство торжественности.
Хотелось думать только о значительном. Пришла мне в голову и такая мысль. Вот говорят, богатство государства выражается золотым запасом. Лежат в бетонных хранилищах тяжелые слитки, будто сгустки результатов труда наших людей. Мне кажется, и листы с подписями под присягой надо сберегать в тех же кладовых. Этот государственный клад подороже золота…
Что-то у меня сегодня высокопарно выписывается. Но что поделаешь, я действительно так настроен.
Итак, мое место в боевом строю определилось. Присматриваюсь, с кем мне придется служить. Нас, молодых, добавили в отделение к старослужащим - так сохраняется постоянно боеспособность подразделений. Умно придумано. Одна неопытная молодежь не только в бою, но и в мирное время могла бы допустить много ошибок в сложной военной жизни. А вот влили нас понемногу в каждую роту, взвод - и служба пойдет в прежнем ритме, без остановок: командиры и старослужащие поведут нас за собой, поддержат, подправят в нужный момент.
Нашей ротой командует капитан Узлов. Ему лет тридцать, худой, поджарый, ремень туго перехватывает талию. Движения у капитана легкие, никаких лишних жестов - ходит, смотрит, если на что покажет, то кивком головы или одним пальцем шевельнет. Длинных разговоров не любит, у него все кратко: скажет несколько слов - и беги выполняй. Именно беги, пойдешь шагом - вернет.
Его заместитель по политической части старший лейтенант Шешеня. Солдаты еще до нашего прибытия прозвали его Женьшень. Он молодой, ему лет двадцать пять, не больше, тоже стройный, подтянутый. Когда-то его должность называлась политрук - политический руководитель. Мне кажется, для такого солидного звания он слишком молодой, парень как парень, немного старше нас. С ним и говоришь запросто и поспорить можно. Он не то, что командир нашего взвода лейтенант Жигалов - этот сух. По должности он ниже замполита Шешени, но по хватке покрепче Узлова. Его метко охарактеризовал старослужащий из нашего отделения Никита Скибов.
В первый день после прибытия из карантина я кивнул в сторону Жигалова и тихо спросил Скибова:
– Какой он?
Скибов обреченно покачал головой и страдальчески простонал:
– Жме - аж тэчэ! - Правда, тут же добавил: - Но справедливый человек.
И еще одно очень важное в роте лицо. Старшина. Гроза и главный дирижер и блюститель порядка! Фамилия у него необычная - Май. Да и сам он не такой, каким я представлял себе старшину. Он сверхсрочник, но не традиционный, если так можно сказать. В нем ничего нет фельдфебельского. Высокий, гибкий, как хлыст (кстати, его именно так и прозвали солдаты - Хлыст). Меня служба с ним еще не сталкивала. Он не крикун, не грубиян, но есть в нем какое-то неоспоримое превосходство над всеми. Оно дает ему право подойти к любому и сказать: «Возьмите ведро и тряпку, помойте умывальник, там грязно».
И все. И не пикнешь. Не скажешь, что сегодня ты не в наряде, не являешься дневальным и вообще ничем не провинился. Возьмешь ведро, тряпку и пойдешь мыть туалетную. И сделаешь порученную работу хорошо, потому что старшина придет и проверит. И не дай бог, если ты схалтуришь, навлечешь на себя гнев старшины…