— Чего тебе? — Оля приняла лапопожатие.
Кишка просто прижался к ней, а потом свернулся калачиком и замурлыкал.
И снова выступили слёзы, а может, это прошлые, так и не нашедшие себе выхода тогда, но полились они обильным ручьём, стекая по тем же холодным щекам, пропитывая окровавленные бинты солоноватой водой.
Тоня подсела к Оле и обняла.
— Спасибо, Оля. Ты спасла нас.
В сердце что-то ёкнуло. Жар пошёл уже по телу, хотелось снять всё, так горячо стало в мыслях. Так жарко и хорошо, но кожа, казалось, горела, а руки сжимали Олю сильнее и сильнее. Тоня упёрлась ей носом в бок.
— Сестричка, я люблю тебя.
— …И я тебя люблю.
Томно нависшие густые ветви почтительно расступились, уступив место звёздному небу. Всё время оно. Всегда там. Никуда не денется, не пропадёт, не исчезнет. Никто его никогда не украдёт, пока весь мир не умрёт тепловой смертью. Кажется, что даже случись это, оно бы вернулось, когда-нибудь точно бы вернулось. Всегда напоминает собой о чём-то лучшем, великом. Просторе наших возможностей, наших чувств. Всегда способно увлечь, заворожить, унести в фантазии или просто стать хорошим подспорьем для разговора. А сейчас. Сейчас оно успокаивало, делалось чем-то неимоверно бОльшим. Такая пошлая трактовка, но разве оттого она становится ложной? Да и разве клише является чем-то действительно плохим? Может, порой неуместным, а в остальном? Да какая разница! Будто миллиардам галактик есть какое-то дело до каких-то там клише и предрассудков. Не для того они существуют, как, впрочем, и всё в мире. И, находя во всём свой смысл, сейчас девочки нашли в сверкающем крохотными блёстками небе утешение.
Несмотря на раны, что уже остывали, и на пережитый ад, трио заснуло.
Тоня ещё спала, когда Оля проснулась с сильным изнеможением. Горло пересохло, а желудок неумолимо урчал. Мелкие ранки уже успели залечиться сами собой, даже корочек или мелкого раздражения не осталось, только шея продолжала болеть. Окровавленный бинт улетел в кусты, а в зеркале показалась длинная рана, рваные края которой уже успели затянуться. И сама она не кровоточила, что немного странно. Оля вновь, скорее для самоуспокоения, наложила бинты и принялась копошиться в вещах. Тёплая вода из литровой бутылки залечила горло, омыла возмущённый желудок и предательски закончилась. Треть пайка, что рассчитывался на девчонок, Оля, говоря откровенно, запихнула в себя с нескрываемым блаженством. Тут глаза приоткрыл и Кишка, за ним отошла ото сна и Тоня. О чём говорить было совершенно не ясно. Тоня проникновенно взглянула на Олю, в страхе заметить что-то, чего и сама до конца не понимала.
— Ты в порядке?
— Угу. Пойдём в дом.
Тоня хотела было сказать что-то, но оступилась и поняла.
Оля стояла в комнате одна, не пустила сестру. Трупного запаха не было, никаких паразитов, и на трупе бандита тоже. Размежёванные по стене мозги, вытекший глаз, вырванные клоки волос на кровати. Кишки и кости на месте. Олю не тошнило. Она намотала на лицо тряпку, кое-как подняла труп вместе с простынёй под ним. Посмотрела на обескровленное лицо и спрятала его под куском липкой ткани.
Дверь открылась после немощного пинка.
— Помочь? — прикасаться Тоня боялась, но чувство долга перед сестрой было сильнее.
— Сама дотащу. Лучше найди две доски для креста и подходи к тому месту на кладбище.
— Угу.
От дачных участков прямо-таки несли гнилью, какая бывает в яме для перегноя. Странно, что ни один в ту злосчастную грозу не загорелся. Пришлось порядочно прогуляться в поисках чего-то отдалённо напоминающего деревянный забор, но Тоня теперь не боялась.
Вот один из уцелевших домиков с садом. Маленький, пять на четыре метров. ДСП шкаф для одежды, столик. Жёлтый диван, старенький ковёр, а на стенах фотографии двух детей и их, судя по всему, бабушки с дедушкой. На этой же стене были и детские рисунки. На первом изображён был сильный мужчина артиллерист со снарядом в руках, а на втором девушка пилот. Позади, судя по очертаниям, был старый истребитель Як-7. Тоня, следуя примеру Оли, не стала копошиться в личных фотографиях, документах и вообще брать что-то без надобности. Вот только в коробке для инструментов были гвозди на пятьдесят, а молоток у девчонок уже где-то в вещах валялся.
Садовый участок. Пара могил. Пара крестов. Пара табличек.
12.03.1970 — 27.11.1979. Ковалёв Владислав Даниилович.
Совсем маленьким был. И из-за чего? Тоже от болезни?
07.04.1971 — 23.01.1980. Ковалёва София Данииловна.
И сестричка его тут. Ещё младше.
В желании отвлечься Тоня, потерев нос, обратила внимание на искомый деревянный забор и ухватилась за доски.
— Иди. Сюда! Дурацкая. Доска! — приложив недюжинные усилия и утопившись ботинками в грязь, Тоня вырвала одну доску из забора и отдышалась.
— И. Ты! Иди. Сюда! — вновь она упыхалась, но вырвала вторую.
Стальное лезвие лопаты упёрлось в землю, Оля с силой топнула по тулейке (крепление черенка). И так уже сотню с лишним раз. Она была спокойна сейчас, занимаясь любимой монотонной работой, закопавшись уже на полтора метра. В траве лежал кот, греясь под солнышком, недалеко был и завёрнутый в ткань труп. Тоня аккуратно положила две доски и подошла к сестре.
— Шея в порядке?
— Да, главное головой сильно не вертеть.
Оля стёрла пот со лба, выкарабкалась с помощью Тони и уселась на могильную скамеечку. Девочки стояли в тени размашистых и невысоких светло-голубых ёлочек, которые затесались между берёзами.
— Я, кстати, всё принесла.
— Подпили, как клин, пожалуйста, а то я устала. Ещё нужно будет на колонке воды набрать.
— А она рабочая?
— Должна быть, — Оля схватила бутылку и сделала большой глоток, — Вода заканчивается.
— А ты не будешь… — Тоня мельком посмотрела в сторону, где был дом женщины.
— Чего?
— Да, ничего. Пойду отпилю.
— Не знаю, что там о загробной жизни, но её я обязана похоронить. А тот, — Оля выдохнула.
— Извини.
— Всё хорошо. Перегрелась просто.
Ножовкой по металлу пилить деревянный забор не самое приятное удовольствие, к счастью, сама доска была старая, так что Тоня быстро управилась. На глаз она набросала, как подпилить большую в форме клина, чтобы вбить в землю, благо вдоль волокон работать легче. Оставалось лишь прибить две друг к другу. Удар за ударом и два ржавых гвоздя были забиты так, что кончики их показались на оборотной стороне длинной доски. В конце концов, для первого, и Тоня надеялась последнего, креста — сойдёт.
Оля с неохотой перевела взгляд на простыню. В приседе схватила тело и подтащила к месту будущего захоронения.
— Может тебе всё-таки помочь?
— Не надо, — Оля говорила уверенно.
Безжизненное тело повалилось в могилу на сырую землю. Оля снова схватила лопату и принялась закапывать.
— Тоня.
— Да?
— Ты хочешь и того похоронить?
— Не знаю. Тебе решать.
— Мне? Всё мне решать. И как бы сейчас Миша поступил?..
— Он же солдат, не думаю, что он бы стал волноваться о каком-то бандите.
— Наверное. Знаешь, у него такое мерзкое лицо было, въедающиеся в память. Что-то про коммунистов орал, но что ему женщина сделала? А мы?
Тоня присела на заросший бордюр.
— Он же вором был, его не смогли перевоспитать, он мстить пошёл и опять сел. Нашёл сам себе врага и всё.
Оля закидывала тело землёй. Жирная, хорошая. Не рассыпалась. Тяжёлыми комьями летела в могилу, билась об окровавленную ткань.
— Не смогли перевоспитать… Так если человек не хочет перевоспитываться, его разве заставишь? И красные тут при чём? Ничего не понимаю и тебе вот голову пудрю, дура такая.
— Не обзывай себя, ты не виновата.
— Где крест вбивают, знаешь?
— Нет… А что?
— Значит, тут вобьём.
— Почему вообще крест? Зачем его ставить?
— Традиция церковная.
— Думаешь, она верующей была?
— Какая разница? Всё уже. Всё. Простое напоминание о месте захоронения.
Тоня угукнула в ответ и схватилась за увесистый крест. Девочки принялись вбивать его. Земля была достаточно мягкой, потому скорее вдавливать, нежели вбивать.