Никогда ночью не плавала. Страшно.
Тоня набрала полную грудь воздуха, — Оля! Оля, я же приплыву!
Досадно поглядев на дорожку света, исходящую от лампы, Тоня шагнула в неизвестность. Пупок, шея и вот погрузилась полностью. В беспроглядной пучине можно было раствориться, если бы не холодное течение. Бодрит! Тоня яро шлёпала ногами по воде, пускай что голеностоп продолжал болеть. Мало что могло её сейчас остановить. Тут её заметила Оля.
— А? Ты? Как?
— Я же. Говорила. Что. Приплыву! Ух…
Оля ошарашено глядела на неё, не в силах подобрать слов.
— Ну, ты мне поможешь? — Тоня зацепилась за борт, но подняться была не в силах.
Оля отсела на край, протянула сестре руку, та её схватила и перевалилась внутрь. Тоня глубоко дышала, наблюдая на лице горе-лодочницы чехарду эмоций.
— Ну и чего ты под ночь устроила? Взяла, сбежала от меня.
Оля вновь взвыла и закрыла лицо руками: — Я идиотка!
— Ничего не идиотка.
— Нет, идиотка! Обещала тебе не убегать и убежала! Обещала защищать, а мы обе чуть не померли! Бабушке обещала, что хорошей буду, доброй, а в итоге сумасшедшая, маньяк! Обещала счастливой быть, а в итоге сижу тут, дура, с лампой этой, посреди озера. И ты мёрзнешь! Прости меня, прости…
Беря ситуацию в руки, Тоня встала и твёрдо сказала: — Я тебя нашла. Ты нас спасла. Никакая ты не маньячка! А если я мёрзну, так может ты сделаешь что-то?
Оля стала раздеваться.
— Так, иди-ка сюда, — лодка покачнулась, нос судёнышка задрался вверх, — Вот так намного теплее.
Оля молчала, только обняла сестру в ответ.
— Нечасто мы так делаем, правда?
Да.
— Ты очень красиво поёшь.
— Я знаю, — стеснённо сказала Оля.
— А выступала когда-нибудь?
Нет.
— Эх, тогда для меня будет честью быть твоим главным поклонником.
— Не смущай меня.
— Долго ты так?
Что?
— Терпела ты долго?
Да.
— С самой Москвы?
— Угу, — Оля склонила сестре голову на плечо.
— И для чего? Думала я тебя не пойму?
— Не могла я так. Я же старше, примером должна быть, и стала бы тебе жаловаться?
— А вот так истерику закатывать посреди ничего — это пример хороший?
Нет.
— Ну-ну, не надо. Знаешь, чего я поняла?
— Чего?
— Я правда мало что умею, но пока жива, всегда готова тебя поддержать. Мы же с тобой в одной лодке.
Оля тихонько засмеялась.
— Вот! Если смеёшься, значит, хорошо всё.
— Это нервное.
— А ты момент не порти!
— Ну, ладно.
— Я маленькая, мало чего знаю, но понимаю-то много. Нельзя столько всего взваливать на себя! Ты так хуже делаешь не только себе, но и тем, кому ты дорога. Мне! Как же ты не понимаешь? Мы должны помогать друг другу, а не рыдать в одиночестве.
— Прости.
— Я не обижаюсь, — Тоня ослабила хватку, — Красиво. Звёздочки. Каждый раз смотрю и не могу нарадоваться.
— Да, всегда там.
— Хорошая всё-таки эта мечта — космос! Столько всего неизведанного, но и там останутся простые любовь и дружба. Ты бы хотела туда? На большом шаттле, колонизировать всякое.
— Да, всё лучше, чем тут за едой лазить по подвалам.
— Смотри, там мерцает что-то!
— Спутник, наверное. Падает. А может, точку перигея проходит, которая самая близкая к Земле.
— Ха-ха, значит, если я математик, то ты у нас астрофизик?
— Нет, запомнила из того, что ты мне из книжки прочитала.
— А что ещё помнишь?
— Что длинна светового года — примерно девять с половиной триллионов километров. А до ближайшей звезды расстояние в четыре раза больше. В общем, далеко нам до покорения галактики.
— Ну и ладно, зато есть о чём тут подумать.
— О чём?
— Да хоть эта лодка. Представь, столько лет без дела лежать! А она ещё на плаву. Какого бы было человеку? Вот так просто остаться на месте, потерять любой смысл. Ходить на нелюбимую работу, где твой труд оценивается бумажками. Идти спать и восемь часов ощущать апатию или агонию. Всю жизнь не для себя жить. Так же прятаться в траве, существовать для виду. Мы не должны были скрываться по углам! Каждый момент должен был быть ценным для нас, наших убеждений, наших целей, наших желаний. Нас, я имею в виду всех! Никто же не сможет жить один, может существовать, есть и спать, но не жить. А люди треть жизни спали, треть работали, треть выживали. И лодка эта медленно гнила там в траве, чудом осталась существующей! Чтобы мы хотя бы на денёк дали ей смысл, а значит подарили жизнь! Потому что мы друг другу даём смысл жизни, а всё остальное это глупости какие-то, самообман. Какой смысл вкусно есть, сладко спать, путешествовать, если делаешь это только для себя? Любой же был создан кем-то, воспитан, вскормлен, а потом вот так просто и эгоистично относиться к миру? Будто он тебе должен? Нельзя же так. Ты же спрашивала всех, мне рассказывала, почему всё это произошло! А выходит так, что если кто-то это и знал, то не понимал вовсе. И значит спасти все вот эти крохи: тебя, меня, Мишу, тот городок в Москве — можно лишь начав жить друг для друга, а не для себя!
— А я жила для себя.
— Ну и ладно! Никто не идеален! Каждый совершает ошибки! Главное иметь силы и желание их исправить, попросить о помощи в конце концов. Это же не сложно, нужно будет просто помочь в ответ. Всем был нужен девиз: «Все за всех!» А не так глупо взваливать на себя всё, не в силах утащить.
— Тоня.
— Чего?!
— Ты поможешь мне?
— … Обязательно… Оля.
— Да?
— А тебе мальчик какой-нибудь в школе нравился?
— Нет, не до того было.
— Ну, ладно.
Глава 13 Гвоздика
Девчонки уже приближались к Свердловску. Спустя более полугода их путешествия, город встречал блёклым закатом и мелким, грибным дождём.
Лето. Простое и без затей. Есть какое-то чувство иронии или сарказма, а может, не того и не другого, а простого случая, у природы в её начинаниях. Природы всеобъемлющей, способной практически на всё. Сначала она очищает мир от всего лишнего, а потом готова занять свято место собой, поглощая из года в год детские качели, карусели, горки и песочницы высоченным слоем луговых трав. Все ржавые механизмы спрятались за высоким травяным забором, а песок стал прибежищем для маленького кактуса, сбежавшего из разрушенной квартиры. Что ему там делать? В земле же и питательнее, и теплее, и друзья вокруг! Возможно, он стеснялся своих иголок, потому что один такой особенный. Воля случая, которая порой создаёт такие наивные, но оттого не менее красивые метафоры, но Олю это раздражало.
Когда придут морозы — всё вновь умрёт, но сейчас травы были очень рады маленькому дождику, когда капельки отскакивали от пружинистых листочков клевера и лопуха.
Вот только девочки очень тревожились. Ехали молча. Скоро путь будет безвозвратно окончен. В том смысле, что круг будет очерчен, и всё происходящее за это время станет одним большим воспоминанием, из которого уже ничего не вынуть, в которое ничего не вложить. Осталось совсем ничего. Так мало. Ощущение, похожее чем-то на то, что было у Оли в десятом классе. Скоро выпускной, экзамены, поступление, целая веха пройдена! Почти. Она, не успев кончиться, была обрублена на финишной прямой. А что, если и этот год будет так обрублен? Вдруг что-то прервёт это всё, концовка будет смазана или вовсе стёрта?
Тоня хотела подбодрить сестрe, но слов найти не могла, и так вздохнёт, и взглянет тревожно, и руку потянет с желанием как-то одёрнуть, но постоянно останавливалась. Темно ещё, моросит так, что касочный звон по рубке разносится. Казалось ей, что скорая ночь вовсе не добра, хочет какую-то драму, интригу, выволочь наружу все проблемы — дай повод! «Ей же нравится, точно нравится это всё!» — думала Тоня. Все эти неловкие потуги успокоить, объяснить.
А может, ночь торопит? Правды хочет? Она, конечно, как и смерть, темна, неясна, зла, но не всегда же и не обязательно! Она же, как и смерть, просто приходит, вот её нет, и вот она есть, просто в жизни ночь часто встречается, а сам ты со смертью, настоящей, только однажды встретишься, и уже никогда её не забудешь, как в целом и не запомнишь. Как две сестры. Одна спокойная, рассудительная, неторопливая, даже адекватная. А другая — вот раз! И всё. Первая сестру любит, они похожи, но со вспыльчивостью второй ничего сделать не в состоянии. Первая пытается объяснить неумелому, глупенькому существу, что сестра её не злая, она просто — какая есть, и что не плохая вовсе. Работа такая. Первая каждый день погружает мир во мрак, в неизвестность, потом уходит, а вторая, как дёрнет рубильник, и всё! Всё! Спать пора. Что не успел сделать, то и не успел? Ложиться нужно, всё равно потом кто-нибудь одеяло твоё изрисует и искалякает, но тебе-то что? Ты уже спишь, и никакие рисунки тебя не интересуют вовсе. Но если так, можно ли с уверенностью сказать, что хоть одно одеяло, которое встречали люди на своём пути, осталось в своём первозданном виде? Собственное?