— Я…
— Болезни, холод, голод. Трупы, какие-то дурацкие бумажки, секундные надежды, ложь! Чтобы, когда мы наконец-то вернулись, а ты тут мёртвым лежал? Похоронив нас? Да ладно меня! Её? Ты на это надеялся, да? Потому что это проще? Не ты ли давал обещание? — и вновь пощёчина.
Большой экран, красная кнопка, разбитая стеклянная крышечка над ней и стул. Только лампы по привычке своей тихонько гудели, будто ребёнок, что по безобразию своему ходит и насвистывает мелодию. А Михаил улыбнулся. Мягко и слабо, ямочки скрылись за слоем суровой, щетинистой бороды. Улыбался так же, как и его дедушка тогда, на кухне.
Тоня подбежала к Оле и схватила за руку.
— Успокойся же. Мы же встретились наконец!
— Не встретились бы! Мы столько пережили, а он! Он!..
— Всё же обошлось, не кричи. Ты бы выдержала на его месте?
Вдруг Михаил заговорил: — Извини.
— Нет! Не извиню! Не буду я дурака прощать!
Показалось на мгновение, что перед Мишей стоят те же самые девочки, но это не так. Одна повыше, те же волосы цвета угля, но вот бледная кожа сменилась полной живости и разгорячённой крови. Правое ушко было изуродовано, а причёска потеряла в длине. Руки стали не по годам сильными — щека не могла врать! Взгляд стал увереннее и даже с претензией на честность. Он не требовал извинений, но нашёл цель. Знал, что именно он ждёт — правду и справедливость. Но где-то глубоко в нём был игривый огонёк, что хотел простой и наивной истории. А вторая девочка была с длинной косой цвета зрелой пшеницы. Она подросла за эти полгода, наверное, сантиметров на семь. Детская наивность ушла, а искорка в глазах не потухла, но спряталась очень глубоко. Однако чувственность, искренность и доброта остались. Она уже не девочка, нет! Это девушка, повзрослевшая, понявшая некоторые вещи, способная теперь контролировать себя и принимать этот мир, каким бы он ни был. Потому что знала, что она не одна.
Обе они были промокшие до нитки. А ещё на консоль неуклюже запрыгнул комок шерсти, который скорее походил на клок мокрых волос, застрявший в водостоке. Он с интересом разглядывал Мишу, тянувшись к нему мордочкой и принюхиваясь.
— Дядя Миша, чего ж ты молчишь? — Тоня перевела растерянный взгляд на него.
— Что мне говорить?
— Так ведь, ну. А то, что мы вернулись?
— Я знал, что вернётесь. Просто, дни вышли тяжёлые.
Опять, вновь! Опять эта тишина! Глупая, тупая, мерзкая, раздражающая, врезающаяся в мысли тишина! Вены горят от злости! Уши от неё вянут, как язык кукожится от вяленой, солёной воблы!
— Так, пойдёмте на улицу, нечего тут киснуть. Там поговорим. И автомат ты тут оставляешь!
Михаил грустно усмехнулся: — А ты командовать не разучилась, да?
Оля хмуро посмотрела на него, стоявши в дверном проёме.
— Иду, иду, — Михаил крайне неохотно поднимался с кресла, — Подожди, я сейчас, сейчас пойдём.
— Дядя Миша, тебе помочь?
— Нет, Тонь, не нужно. Вы хоть расскажите, чего случилось с вами? Ливень там?
— Он самый! Недавно закончился, — ободряюще заявила Тоня.
— А это с вами кто? Увязался небось?
— Спасли!
Кишка шёл с Михаилом, крутясь меж его ног и потираясь о них. Оля насуплено и молча шла впереди, а Тоня, взбудораженная ситуацией, не могла подобрать слов, металась взглядом от Оли к Мише, от Миши к Кишке, от Кишки к Оле и так по кругу. Только Михаил совсем не волновался и шёл спокойный как удав. Хотя больше походил на человека, приговорённого к расстрелу.
Запах летней грозы. Где-то справа послышалось чириканье бессонного воробья, а вот уже слева щебетала его подруга. Может, прилетели на свет фар, которые в ближайшей округе были самым ярким источником света. Всё же животные тоже не обделены любопытством.
— Дядя Миша, — прервала птичий напев Тоня.
— М? Чего случилось?
— А куда полетели те ракеты?
— Ракеты? Так вы видели значит. Конечно, как такое не заметить. В Канаду полетели.
Оля оживилась: — Канаду? Там разве не всё разрушено, как и у нас?
— Без понятия. Мне пришёл приказ, я его исполнил.
Тоня вклинилась: — И ты знал, как управляться с такими ракетами?
— Научили. Так-то я артиллеристом должен был быть.
— Дядь Миша, ты не боялся отправлять их? Ой. А вдруг к нам прилетит сейчас?! — девочки на мгновение очень испугались.
— Не бойтесь, не прилетит. То, что у нас тут базировался десяток все и так знали, давно бы уже долетели. Всё-таки спутники у американцев были лучше.
Как бы не хотела поднимать эту тему Оля, но её это всё ещё волновало: — А убивать страшно было?
Михаил глубоко вдохнул, на мгновение остановился: — Давай начну издалека, а то мне никогда не давалась философия, но попробую. Кажется мне, что все жизни равны, потому что любую ждёт смерть и каждая миру нужна, но «ценность» может быть разной. «Ценность» эту определяет количество ниточек, качество и прочность этих самых ниточек, связывающих нас с другими. Семья, друзья, коллеги, увлечения, да хоть кот дома. Я же помню этого наглеца, его дед мой приютил, вот он и трётся об меня, потому что помнит. Хех, полосатый негодник, у него всегда было чутьё на хороших людей. О чём же я? Да. «Ценность» эта в том, как много ты готов сделать для счастья другого. Не себя, но для чужого тебе человека или, вот, кота. Чужого, потому что самый родной для тебя Человек — это ты. И меряем мы всех и вся через себя. Но чем больше людей вокруг становятся счастливее, чем больше они начинают связывать собственную жизнь с тобой, а ты свою с ними, тем твоя жизнь будет ценнее. Тем больше ты должен ценить того Человека, кто готов прийти на помощь в ответ. По этой причине: грустная, одинокая, чуть полноватая женщина с третьего этажа; холостяк или семьянин, который пьёт и курит, уходит на работу в восемь, а приходит в шесть раздражённым и уставшим; любой, кто жалуется на жизнь, кто спорит с другими на темы, в которых они ничего не понимают — такие люди, способные всё равно просто помочь, будучи, может, наивными, может, глупыми, руководствуясь простым альтруизмом, потому что так их воспитали и взрастили, были куда ценнее, намного важнее и нужнее, чем о том многие думали. Таких людей привыкли там считать простачками, неспособными к свершениям, но не знали, что такие амбиции им и не нужны. И у нас это начинали забывать. А сила народов, всех народов, будет в единении, когда каждая жизнь станет ценной за счёт близости с другой…
Миша нахмурился, подумал немного и продолжил.
— Вы же знаете, что такое атомы? Если мы представим, что каждый из нас это маленький, одинокий атом на затворках, допустим, чайника, а чайник этот пустой внутри и смять его не сложно, то если атомы в этом чайнике станут друг к другу ближе, то будет чайник из металла крепче в сотню раз. У атомов есть и структура, и даже электроны, и даже всякие магнитные поля они могут создавать, потому что каждый атом в сути уникален, но на деле каждый есть кирпичик, что в мире без других не стоит и копейки. Всё величие мира в многообразии и взаимодействии. И как же становится страшно, когда несколько больших атомов, возомнивших из себя хрен знает что, начинают разрушительную ядерную реакцию. И даже если кирпичиков мало, если они разрозненны и не дружны, как в воздухе, всегда нужно стремиться к объединению в большую прочную структуру, но не сливаясь в одно, а создавая причудливую и крепкую конструкцию, интересный мир, где каждый сохранит своё Я в ней. А всегда так было: большие лишь жаждут остаться таковыми сами, а всех вокруг обделить и сделать одинаковыми, раздав ярлыки и причудливые имена. Лучшего будущего сложно добиваться? Конечно, это будет сложно, кто сказал, что строить мир — это легко? А я? Наверное, я просто продолжил цепную реакцию, пускай и мог её прервать, но может, это не было в моих силах, я не знаю. Просто не нажимать на кнопку? Не слушать все четыре года штабную волну? Тогда чего бы я стоил как атом, что не выполнил свою функцию? Возможно, когда кто-то самолично, по надуманным причинам, ставит собственную жизнь, сам факт её наличия, выше прочей, когда он готов забрать твою, когда, если у тебя проблемы, он даже не протянет руку помощи, то ты имеешь право взять и силой поставить себя на один уровень с ним. Да и те, кто с ним согласны, не желают перечить, — не лучше. Приди мне этот приказ девять лет назад, я бы его точно так же без колебаний и промедлений исполнил. А убивать? Что же, это моя работа, а ракеты — запоздалый ответ. В любом случае я не буду перед кем-либо оправдываться. Я сделал то, что должен был.