— Всё равно студия надёжнее, — бурчит водитель.
Теперь и Вася хочет меня отговорить от съёмок? Сговорились они, что ли? Но до конца поездки водитель больше не отвлекает глупостями и я уплываю мыслями далеко, а в голове почему-то крутится старая песенка про непростое украшенье.
На парковке «Фабрики грёз» стоит всего два аэромодуля. Я издалека узнаю ярко-оранжевый аппарат Написка и прошу приземлиться рядом. Выпрыгиваю так, что оказываюсь очень близко к фотографу. Он чуть улыбается:
— Добрый день, Ольга. Вы сегодня потрясающе выглядите. А как сияют ваши глаза! Сразу видно, забыли про домашнее задание и не стали читать по дороге трагическую историю исчезновения большей части нашей цивилизации.
Он говорит это небрежно-шутливо, но я, кажется, краснею. Я ведь действительно напрочь забыла о документе, который должен был помочь заранее проникнуться духом той эпохи.
— Не страшно, — быстро добавляет Написк. — Пойдёмте, покажу, какую стену я здесь присмотрел.
Он увлекает меня к неровной дыре в заборе. Проход ощерился торчащей арматурой, но вблизи можно заметить, что концы грозных штырей укутаны толстым слоем прозрачного силикона. Нельзя же допустить, чтобы посетители поцарапались.
Забравшись в заросли, фотограф останавливается у полуобвалившейся стены.
— Посмотрите, какая фактура. А ведь когда-то эта стена была розовой.
Он показывает на глубокую трещину в тёмно-серой штукатурке. Присматриваюсь. И правда, в глубине будто поселился отблеск зари.
— Вот так и с гуманоидами бывает. Жизнь наносит на нас своим шпателем слои штукатурки, грубой, неровной, безразличной, холодной…
Он ловит мою руку и прикладывает к стене рядом с трещиной, накрывая своей ладонью.
— …год за годом, слой за слоем. Постепенно нам самим начинает казаться, что эта штукатурка и есть мы. Но стоит достаточно надолго остаться наедине с собой, остановиться, задуматься, удалиться от общества — и эти искусственные слои трескаются, обнажая нежное розовое нутро.
Его рука сдвигает мою к трещине. Шершавые края чуть царапают кожу. Написк теперь стоит у меня за спиной, очень близко, ощущаю на затылке его горячее дыхание. Хочется дышать в такт. И растаять в его жаре... Голос пряным мёдом растекается по моим плечам:
— Но необязательно становиться затворником. Порой достаточного мгновения, чтобы штукатурка просыпалась. Это может быть толчок, землетрясение, удар молнии… или встреча с кем-нибудь особенным, в ком горит особый, небесный свет.
Фотограф отнимает мою руку от стены и прижимает к своей груди, получается полуобъятие. Дыхание сбивается.
— Какая интересная штукатурная философия. Вы, случайно, раньше не работали строителем?
Насмешливый голос Васи вмиг разрушает интимность момента.
— Что вы здесь делаете? — резко оборачивается Написк.
— Приобщаюсь к вашей мудрости. И жду, пока закончите съёмку, чтобы отвезти Ольгу обратно. Но вы даже не собираетесь начинать. Если так и будете пялиться на стену, как овен на новые ворота, то не успеете отснять материал. А наше с Ольгой время дорого, больше четырёх запланированных часов выделить не сможем. Впрочем, можете болтать всё время и потом тащить на выставку вместо снимков этот кусок бетона. Получится концептуально.
Да что сегодня со всеми творится? Вася никогда раньше не спорил с фотографами и вообще не вмешивался в процесс, тем более так грубо и вызывающе. Даже если что-то шло не так, право ругаться с ответственным лицами он оставлял Тахрану.
Судя по виду Написка, он бы с удовольствием размазал нахала по этой стене. Но фотограф берёт себя в руки и криво улыбается:
— Не волнуйтесь, мы уложимся. Если ничего не понимающие в искусстве личности не будут лезть со своими особо ценными и никому не интересными замечаниями.
Фотограф резко разворачивается, возвращается к аэромодулю и начинает выгружать технику. Я торможу у дыры и шёпотом выговариваю Васе всё, что думаю о его выходке, но водитель лишь упрямо молчит и сверлит взглядом спину Написка. И как работать в таких условиях?
— Вася, я тебя очень прошу, подожди в аэромодуле. Если что-то понадобится, я позову. Здесь же близко.
Водитель недовольно поводит плечами и нехотя уходит на парковку.
Фотограф возвращается со штативом, но, не донося до стены, бросает его в кусты, шагает ко мне и жарко шепчет:
— Давай сбежим от твоего надзирателя? Прямо сейчас.
— А как же съёмка, камеры? — нерешительно спрашиваю я, хотя идея определённо нравится.
— Подождёт. Технику здесь никто не тронет. А я давно хотел с тобой поговорить наедине. Только сначала отойдём подальше.