Пол за спиной скрипнул. Резко, сухо. — Кто здесь? — обернулся я, сердце ухнуло в пятки. Никого. Только пыль, танцующая в лучах света, и мёртвый свет лампочки, тускло мерцавшей под потолком.
И тогда — вспышка. Не в объективе. В памяти. Яркая, обжигающая. Пять лет назад. Глубокая ночь. Дверь моей комнаты распахнута. Силуэт отца на пороге, вырезанный лунным светом. Сумка в руке — та самая, командировочная, которую он всегда брал с собой. Лицо… не гнев, а ужас. Глубокий, первобытный ужас. Он смотрит мимо меня, в темноту комнаты, будто видит там нечто невообразимое. Его губы шевелятся, но звука нет. Только ледяное предостережение, пронизывающее до костей, холодом, от которого стынет кровь. Он ушёл той ночью. И не вернулся. Исчез. Как дым. Камеры у нас тогда не было. Я в этом уверен. Совершенно.
Теперь, стоя в этом проклятом кафе, я смотрел на свою — современную, блестящую, дорогую — и чувствовал, как из-за спины ползёт холод. Словно кто-то приоткрыл дверь в зиму, и морозный воздух обжигает шею. Детская мысль, острая как лезвие бритвы: если обернусь — он будет там. Как тогда. С сумкой. С тем же взглядом. Будто всё это — повторение. Петля времени. И конец уже предрешён, написан невидимой рукой.
— Реклама… Только не кофе, — выдохнул я, и голос прозвучал чужим, далёким, как из колодца. — Реклама ада. С бесплатным билетом в один конец.
Я провёл рукой по стойке. Пыль облепила пальцы, липкой, жирной пленкой. Поднял глаза. В зеркале — движение. Не пятно. Не блик. Присутствие. Осязаемое, тяжелое.
Я резко обернулся. Пусто. Только пыль, свет и стулья, застывшие под столами, как скелеты доисторических животных. Я снова посмотрел в зеркало. Моё отражение было бледным, будто принадлежало не мне, а моему двойнику из параллельного мира. Глаза — широко раскрыты, белки видны вокруг радужки. В них застыл немой вопрос, смешанный с ужасом. — Кто здесь? — прошептал я, но звук потерялся в тишине.
Ответа не было. Но в глубине зеркала, за моим плечом — он. Отец. Сумка. Тот же взгляд. Полный немого ужаса, обращённого не на меня, а сквозь меня.
Я не обернулся. Потому что знал: за спиной никого. Пустота. А в зеркале — есть. И это было хуже, чем будь он там.
И если это правда… Я поднял камеру. Руки дрожали так, что объектив дрожал в кадре. Отражение на миниатюрном экране было уже не моим. Чужое. Искаженное. Зловещее.
И вдруг — темнота в объективе. Абсолютная. Будто кто-то накрыл его ладонью, плотно, без щелочки. — Ты… уже… здесь… Голос. Не в ушах. Внутри черепа. Мимо слуха — прямо в сознание. Холодный, металлический, без эмоций.
Я снова посмотрел в зеркало. Там, где должно быть лицо — пустота. Абсолютная, чёрная. Она поглощала свет, стекло, пространство вокруг себя. Яма в реальности.
Я моргнул. Отражение вернулось. Но сдвинутое. Как на старой кассете, которую «жуёт» видеомагнитофон с неисправным механизмом. Лицо не на месте. Глаза смотрели в сторону. И оно улыбалось. Широко, неестественно, обнажая слишком много зубов. Я — нет. Моё лицо, я чувствовал, было искажено гримасой страха.
— Прекрасно, — пробормотал я, и голос прозвучал странно спокойно. — Теперь и с лицом что-то не так. Прогресс.
Пальцы потянулись к выключателю на камере. Камера щёлкнула. Красный свет погас. Я положил её на стойку. Ладони были липкими от холодного пота. Сердце колотилось где-то в горле.
Тишина. Глубокая, всепоглощающая. Три секунды. Вечность.
Щёлк. Камера включилась сама. Красный глаз снова зажёгся, уставившись на меня. На экране — зеркало. Бар. Моя спина. И гул, шипящий, как радиопомехи перед грозой, нарастающий, угрожающий. Я уже обернулся. Но на экране — по-прежнему была моя спина. Неподвижная. Будто я не двигался.
Зеркало за спиной мутнело. Стекло покрывалось каплями. Они стекали вверх. Против силы тяжести. Красные. Тягучие. Похожие на дешёвый сироп, но пахнущие железом. И смертью. Они оставляли за собой кровавые дорожки, медленно ползущие к потолку.
В отражении комната изменилась. Часы на стене, застывшие на 10:15, вдруг дёрнулись. Стрелки закружились, как бешеные, и остановились. Показывали 12:93. На столе, где секунду назад ничего не было, лежала газета. Заголовок размытый, пыльный. Но я знал, что там написано: «Пропал ребёнок. Не включай камеру». Каждая буква врезалась в память.
В углу стоял силуэт. Сумка. Взгляд. Тот самый. Отец. Ближе. Он стал ближе. Не шагами — просто сжалось пространство между нами.