— Да, — ответила она, мысленно благодаря судьбу, что он ничего не знал о Васе. Та не заслуживала этого кошмара.
Инга набросилась на еду, нарочито неаккуратно, ожидая его раздражения. Но Константин молчал. Первый кусок пирога показался странным на вкус. Затем она обнаружила в зубах каштановый кудрявый волос.
— Нет... только не она! — Инга вскочила, сжав кулаки. — Я убью тебя, ублюдок!
— Ты же ничего не хочешь, забыла? — он ухмыльнулся.
— Для тебя сделаю исключение!
Она бросилась на него, ударила в пах. Костя рухнул, но мгновенно оправился, схватил её за волосы и ударил головой об пол. Кровь потекла из носа.
— Давай ещё, — прошептала Инга, улыбаясь сквозь кровь.
— Желание дамы — закон, — он снова ударил её.
Вдруг появился Гриша: «Все будет иначе»
Инга очнулась теперь по-настоящему. Ни Гриши, ни мармелада, только платье на ней — странный сон с пирогом, но Константин был реален. Сколько времени прошло? Два часа ночи... наверно уже день? Сухость во рту и желание в туалет говорили о долгом сне.
Она встала, рассматривая платье — лёгкое, роскошное, словно королевская сорочка. Завертелась, чувствуя, как ткань взлетает вокруг. Запела, заплясала, переходя от угла к углу, как в мюзикле. На мгновение почувствовала себя счастливой. Будто бы услышав свое пение со стороны, возникла мысль просто закричать: «Сейчас. Сейчас никто не услышит». Но вскоре крик сменился плачем.
Но вдруг она резко вцепилась ногтями в кожу головы, сжав зубы:
— Не хочу... не хочу...
Слёзы хлынули потоком. Она свернулась калачиком на полу, обняв себя, покачиваясь. Правая рука сжимала плечо, левая гладила волосы, как мать утешает ребёнка.
Глава 3
Воспоминания накрыли её волной: вот отец ставит её коленями на гречку, и зёрна впиваются в кожу, как тысячи иголок. Вот он бьёт её по рукам за ковыряние ран, крича, что она "отвратительна, как её мать". Вот они идут на охоту, и он ругает её — за отказ целиться в ворону.
Инга сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.
— Нет, нет, не сейчас... Гриша! — выдохнула она сквозь зубы. — Тащи мармелад. Срочно.
Он появился мгновенно, будто ждал за дверью.
— Возьми, — протянул пачку сладостей, — Чего так боишься вспоминать?
— У меня психотравма. Разве непонятно? — она начала жадно поедать мармелад.
— Тебе нужно пройти через это, — его голос звучал неестественно мягко. — Иначе не выберешься.
— Уходи.
— Хорошо, тогда я зову её.
— Господи, что ты ещё придумал? — Инга подняла голову из-под колен и увидела женщину лет тридцати пяти с каре, брюнетку в нежно-голубом свитере. — Ты ещё кто?
— Здравствуй, Инга! Меня зовут Анастасия. Я психотерапевт. Кажется, сейчас ты нуждаешься в нём, как никогда. Скажи мне, для чего я здесь? — женщина присела на пол.
— Это вы меня спрашиваете? — сквозь смех спросила Инга.
— Да. Я же твоя галлюцинация, ты сама так считаешь. Значит, этого захотела ты. Хочешь о чём-нибудь поговорить?
— О чём? Вот о чём мы с вами можем поговорить? О моём несчастном детстве? О том, как надо мной издевались? Или что я совсем ничего не хочу. А! Нет-нет-нет, стой! Я кажется угадала — нам нужно обсудить, как мне отсюда выбраться? — с широкой улыбкой спросила она.
— Мы можем поговорить обо всём, что ты перечислила. Расскажешь о своём детстве?
— Да нечего рассказывать. Хотя ладно, всё равно заняться нечем. Начнём, пожалуй, с моих пяти лет. Помню, как пришла новая молодая воспитательница, пахнущая ванилью, — начала Инга, театрально помахивая рукой у носа, — только она ещё не успела узнать про правила, о чём можно и нельзя разговаривать со мной. Отец установил свод правил, о чём можно и нельзя говорить, дабы "не нанести ребёнку психологическую травму" — так он им всегда говорил. Хотя на самом деле ему было плевать. Так вот, воспитательница решила зачем-то поговорить с зашуганным, замкнутым ребёнком и спросила, почему я такая грустная. А я ответила, что из-за мамы. Она решила подбодрить девочку (она точно не из числа умных людей) и сказала, что мама на работе и скоро заберёт меня. На что я ей ответила: "У меня работает только папа, а мама просто шлюха, она не придёт".
Инга разразилась истерическим смехом. Анастасия продолжала спокойно сидеть на полу, внимательно слушая. Её лицо оставалось невозмутимым.
— А что было дальше? — ровным голосом спросила психологиня.
— Дальше?.. — Инга резко оборвала смех. — Дальше уже не так смешно. Ладно. Когда отец пришёл за мной, старшая воспитательница извинилась за новенькую, но попросила его "объяснить мне правду о маме". Идиотки. Как будто я сама не спрашивала об этом миллион раз! Они только разозлили его.
Губы Инги искривились в гримасе.
— И где они дипломы покупали? Отец, конечно, включил своё фирменное обаяние — наврал, что "обязательно поговорит". А знаете, что он добавил?
— Что?
— "Мне показалось или на вас новая помада? Вам очень к лицу". — Инга передразнила отцовский слащавый тон. — Естественно, эта дура растаяла. И мы ушли.
— Он тебя наказал?
— Всю дорогу молчал. Сохранял спокойствие, но брови были чуть сведены. — Инга машинально провела пальцами по своим бровям. — В пять лет я уже читала его настроение по мелочам: как сжимает мою руку, как ставит ногу при шаге... Дома он поставил меня в угол на три часа. Без игрушек. Без права говорить. Только смотреть в стену.
Она закусила губу.
— Я, конечно, не выдержала — спрашивала, за что. За каждое слово — плюс пять минут. Столько же, сколько мне было лет. А он... — её голос дрогнул, — смотрел свои дешёвые детективы. Я плакала — за слёзы тоже добавляли время.
Анастасия глубоко вздохнула:
— То, что с тобой произошло — ужасно. Так нельзя обращаться ни с детьми, ни со взрослыми. Ты невероятно сильная.
— Что за бред? — Инга резко подняла голову. — Где ты увидела силу?
— Ты до сих пор жива.