Я отвлекаю бармена делом, велев налить мне еще мохито.
Если честно, все советы, предназначенные для Карины в отношении ее босса, совершенно бессмысленны, потому что она все равно делает то, что хочет. Поэтому каждый раз я просто одариваю ее смиренным взглядом, ожидая, когда она переведет тему. Надеюсь, когда-нибудь эта история закончится — и не взрывной затянутой депрессией, а счастливым освобождением. В конце концов, сколько можно мучить себя? Ему-то понятно, что нравится это — никаких обязанностей в виде романтики, подарков и ответственности. Но а Карина через пару месяцев таких эмоциональных качелей упадет с них головой вниз и, боюсь, станет Харли Квин среди московских улиц. Правда, сомневаюсь, что она спасет мир — наверное, лишь сможет спасти пару десятков баров от бедности.
Карина возвращается под ручку с каким-то парнем, выглядящим так, будто осушил в этом баре добрых пару бутылок чего-то особо крепкого. Он стоит на ногах, но пол под ним явно трещит и ходит ходуном. Тут еще можно поспорить, кто кого держит.
— Знакомься, это Антон, — говорит она, вернувшись на барный стул.
Но как только его пьяные глаза находят мои, сдержать фокус, видимо, чрезвычайно трудно, поэтому он идет куда-то дальше, кажется, в секунду забыв, как он оказался напротив двух девушек, по-идиотски смотрящих на него.
— Придурок… Так, расскажи лучше, что у тебя? Кажется, месяц и ты будешь под картофельной властью?
Только я забыла о том, что скоро мне придется перевезти свою тушку и добрую часть вещей в другую страну, как приходится вернуться в реальность и вспомнить, что жизнь будет другой.
— И не напоминай, — вздыхаю я, желая приложиться лицом к этой липкой барной стойке, чтобы слиться с пьяной толпой и почувствовать себя одной из них — ничем не обремененной и проживающей свой последний день. — У меня все равно нет выбора, как бы мне не хотелось его найти.
— Кто-то говорил мне, что выбор есть всегда, — пародирует та меня.
Это всегда говорил Максим, а я лишь запоминала. Как и многое другое. Но этого знать Карине необязательно.
— Может быть, но не для меня. Если я продолжу работать здесь мелкой журналишкой, то когда-нибудь уйду в великую депрессию и просто сопьюсь, — пожимаю плечами я, тронув холодный бокал, с которого катится капля. Вот бы мне так же скатиться и раствориться в деревянной стойке, за которой всегда весело. — Поэтому попробую в Беларуси, там хотя бы точно есть карьерный рост. Может, через пару лет получится оттуда перевезти это дело сюда.
Карина секунды молчит, вертя в руках бокал, будто размышляя.
— А ты… Ну… Не пожалеешь, если уедешь от людей, которых ты тут знаешь?
Я понимаю, о ком она говорит. Не о себе — она давно смирилась с тем, что мне придется уехать. Она говорит о том, по которому я больше всего скучаю и встречи с которым безумно боюсь.
Ее пьяные глаза вмиг становятся трезвыми. В них таится какая-то тревожность, возможно, от колкости ее вопроса. Возможно, она боится вскрыть мои старые раны. Или же ей просто интересен мой ответ. Во всяком случае я ничего не могу ответить — либо расплачусь, либо утоплюсь в ведре со льдом, который носит туда-сюда ее хвостик.
— Знаешь, этот мохито согрелся, попрошу льда, — говорю я, протягивая бокал нашему бармену. А пальцы не чувствую из-за холода. — А вообще, я просто хочу найти себя. Сейчас я никто, безликая Лилит из России. Я не сценарист, не режиссер. Я… Я девушка, не умеющая ходить на каблуках и выпивающая каждый вечер бутылку вина!
— Это похоже-е-е на т-о-о-ост! — кричит какой-то пьяный голос из толпы и чокается своим бокалом с моим.
Он выпивает его до дна, разбив об пол. Хвостик презрительно смотрит на него, записав что-то в блокнот. Мы с Кариной немного теряемся и смеемся. Но пьяный гость данного заведения хочет веселья, хочет, чтобы все пустились в пляс и решает начать с нас. Он тянет за руки, привлекая еще парочку зевак по пути, приказывая диджею включить нормальную музыку — и понеслась.
Сама не знаю как, но мне удается прогнать свою грустную тень сегодняшней жизни, чтобы начать двигать ватными ногами и дрожащими руками. Увидев, как Карина в неистовом драйве прыгает, я делаю то же самое и руками хватаю разряженный воздух, желая забыть о том, что находится за пределами этих стен — о переезде, о неудачной карьере, о слезах, о Максиме и всем, что с ним было. Хочу забыть тот вечер, который заставил меня усомниться в том, что я смогу спокойно жить. Хочу забыть режиссера, поставившего крест на моей карьере. Пусть все останется где-то там, на дне грязной лужи, которая с солнечным днем растворится и о ней никто не вспомнит. Пусть танцпол — это маленький мир, прощающий все грехи и помогающий забыть даже самое сильное горе. Есть я и музыка, бьющая по перепонкам.