Я смотрю на него из темноты квартиры. Он, слегка пьяный, вальяжно раздевается, почему-то надменно насмехаясь. Ботинки слетают с ног так же плавно, как летели тарелки пару минут назад. Его тень слегка лениво танцует на стенах коридора, снимая куртку. Кажется, он в полном восторге от сегодняшнего вечера. Но не от того, который должен быть.
И наконец-то он видит меня, когда я включаю свет в кухне: девушку, скрестившую руки, с черными ручьями под глазами и дрожащими губами. За спиной — разрушенная кухня, свидетель того, как сильно я зла. Скорее, даже свирепа. Но всю эту ярость глушить боль, пульсирующая где-то в районе груди и не дающая зверю вылезти из клетки, разорвав тело.
— Лили? — Его голос похож на звук разбитой бутылки среди тишины. Он испуган, до чертиков. В его глазах бегают призраки, пытающиеся сломать стены зрачков. — Что случилось?
Я неколебимо иду в кухню, сделав глоток вина из бутылки. Мучаю его тишиной, которая царапает по спине, не позволяя выпрямиться. Делаю еще глоток. Растягиваю момент, который наверняка кажется ему пыткой — он заслуживает ее.
— Лили, черт возьми, почему ты молчишь? — Его терпение давно кончилось: это читается в потных ладошках, которые тот вытирает об джинсы.
И я хочу еще пытать. Его же пытки разрушили меня, а я всего лишь поцарапаю, ведь не в силах оплатить той же монетой.
— Ты вроде встречался с режиссером? — спрашиваю я, сев на кресло, отряхнув оттуда крошки хлеба. — Ну и как, к съемке уже все готово?
Максим стоит, разведя руками, словно мальчишка, увидевший утопающего и не знающий, что делать. Наверняка гадает, что ответить и какой ответ будет правильным.
— Просто я подумала, раз ты решил, что режиссер важнее моего дня рождения, значит, съемки начинаются?
Эта мысль ударяет его — финальный удар, нокаут.
— Блять, Лили, прости, я…
— Не стоит, Максим. Видимо, этот человек тебе стал важнее, чем я.
После этих слов еле держусь, чтобы не заплакать от правды, которая становится таковой. Ведь после того, как я перестала работать с режиссером, и отказалась от всех прав не по своей воле, Максим будто бы поймал свой шанс и переметнулся, несмотря на то что сам запрещал мне работать с ним. Плевать, что он не знает правды. Но мои просьбы порвать все связи с режиссером игнорируются Максимом; впрочем, как и я делала это, когда была его очередь уговаривать. Возможно, я тоже заслуживаю этого наказания. Но что поменялось с тех пор?
— Когда я просил тебя больше не общаться с ним, ты упиралась в стену.
«Потому что ты не знаешь, что произошло!» — хочу прокричать я, расцарапав себе все руки, чтобы превратить моральную боль в физическую. Но эта тайна будет много стоить, я не готова, чтобы об этом знал и Максим. Легче похоронить ее с собой и сбежать на край света.
— Тогда почему же ты променял меня на него? — Мои слова снова режут его острым металлом по сердцу. Он жмурится, словно говорить очень больно.
— Послушай, я узнал, что…
— Ты же сам выбрал его, а не меня! Сам пропадаешь с ним днями и ночами! — прорывается истошный крик.
— Твою мать, Лилит, послушай меня…
— Послушать тебя? — Цербер внутри меня творит невероятные вещи. Кажется, я даже не могу контролировать себя. — Хочешь сказать, что ты гребаный обманщик и поступила как козел?
— Тогда может, ты скажешь, почему на самом деле ты отказалась от помощи режиссера и отдала все права ему? — вырывается у него с такой злостью, что я делаю небольшой шаг назад от неожиданности.
О, Господи, он говорит так, будто бы что-то знает. Но в таком случае не стоял бы вот так непоколебимо, разъяренно смотря мне в глаза. Значит, точно не знает. Я молчу, позволяя ему выдумать сто причин, которые все равно не окажутся правдой.
— Лили, просто расскажи мне пра…
— Как ты так смог променять меня? — совершенно не слушая его, продолжаю я.
Вспоминаю, как много вечеров сидела, попивая вино и слушая, как режиссер читает наш сценарий и вправки к нему. А потом подливает еще вина — сюжет уже не кажется таким плохим.
Неужели Максим решил закончить наш фильм? А вдруг с ним случится то же, что и со мной…
— Не иди к нему. Разорви контракт. Мы найдем другого профессионала, который сможет помочь нам реализовать фильм. — Мой голос отвратителен, ведь в нем столько пустой надежды. — Ты сам говорил, — я уже начинаю шмыгать носом, сдерживая очередной поток слез, — что наш фильм уникален, и будет много желающих его реализовать.
Максим глубоко вздыхает и опускает руки — слабак. Похоже, он даже не попытается найти другой выход, но тот должен: хотя бы ради меня, ради моей просьбы и ради того, что между нами было.