Она с силой захлопнула планшет. Экран погас, оставив ее наедине с гнетущей тишиной, потрескиванием старой батареи и осознанием того, что она действительно застряла. Попытка найти логичное, системное решение провалилась. Хаос победил.
***
— Мне нужно подышать, — произнесла Дарья в звенящую тишину. Голос ее был ровным, но в нем слышался металл сдавленных эмоций. Это был не предлог. Стены этой комнаты, пропитанные запахом чужих жизней и ее собственного поражения, давили на нее, угрожая раздавить.
Она поднялась, намереваясь уйти. Куда угодно. В пустое фойе, на ночную улицу. Лишь бы вырваться из этого замкнутого пространства.
— Подождите, я с вами, — неожиданно сказал Матвей, тоже поднимаясь. — Нужно купить воды в автомате внизу.
Она хотела возразить, сказать, чтобы он остался, но промолчала. Спорить не было сил.
Они вышли в тускло освещенный коридор и молча дошли до лифта. Старые двери с неохотным скрежетом разъехались, открывая тесную кабину с тусклой лампочкой под потолком и большим, мутным зеркалом, в котором их отражения казались призраками.
Дарья зашла первой и встала в дальний угол, вжавшись в стену. Матвей вошел следом и занял противоположный, у кнопок. Двери закрылись, отрезав их от мира.
Лифт тронулся вниз с протяжным, старческим стоном. Проехал один этаж. А потом, между третьим и вторым, его тряхнуло. Раздался оглушительный скрежет металла о металл, и кабина замерла, дернувшись в последний раз.
Свет моргнул, погас на целую секунду, а затем под потолком загорелась одна-единственная, еще более тусклая аварийная лампочка, залившая их тесное пространство мертвенно-желтым светом.
Первой реакцией Дарьи был отточенный рефлекс. Она шагнула к панели и нажала на кнопку вызова диспетчера с изображением колокольчика. В ответ из динамика донеслась лишь гробовая тишина. Она нажала снова. Потом еще раз, и еще, быстрее и яростнее, словно от силы нажатия зависела ее жизнь. Ее безупречное самообладание, державшееся весь день на тонкой нити, начало трещать по швам.
Матвей смотрел на ее отчаянные, бессмысленные действия.
— Думаю, — спокойно произнес он в тишину, — в три часа ночи диспетчер спит. Особенно в гостинице, где проходит всероссийский слет филателистов.
Она замерла, ее рука безвольно опустилась.
Они были заперты. Снова. Но теперь пространство сузилось до двух квадратных метров. Это был апогей. Высшая точка этого кошмарного, нелогичного, хаотичного дня.
***
Первые несколько минут прошли в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой лишь едва слышным гудением аварийной лампочки. Дарья стояла, вцепившись побелевшими пальцами в холодный металлический поручень. Она смотрела на свое отражение в мутном зеркале — бледное, с незнакомо растерянным выражением лица — и изо всех сил пыталась контролировать дыхание. Вдох на четыре счета. Выдох на шесть. Методика из курса по управлению стрессом. Но сейчас она не работала. Давным-давно подавленная, почти забытая клаустрофобия просыпалась в глубине ее сознания, как древнее чудовище.
Матвей, видя, как напряжены ее плечи, как судорожно она сжимает поручень, нарушил молчание. В его голосе не было ни иронии, ни насмешки, которые она ожидала услышать. Только спокойствие и нотка неожиданного сочувствия.
— Знаете, — начал он, глядя не на нее, а на тусклый потолок, — наверное, сейчас за городом звезды хорошо видно. Здесь, в Твери, засветка не такая сильная, как в Москве. Целое небо — живое, непредсказуемое. Каждую ночь — новый узор.
Он говорил о чем-то совершенно отвлеченном, о вещах, не имеющих отношения к их ситуации. О звездах, о том, как странно иногда складываются маршруты, ведя совсем не туда, куда планируешь. Его спокойный, тихий голос был единственным упорядоченным элементом в этом мире тотального хаоса. Он был похож на метроном в эпицентре шторма.
И это сработало.
Теснота. Полумрак. Полная безвыходность. И этот его голос. Что-то внутри Дарьи, какая-то плотина, которую она строила годами, не выдержала и дала первую, крошечную трещину.
— Я ненавижу, — вырвалось у нее неожиданно, почти шепотом, — ненавижу, когда все идет не по плану.
Эта фраза, простая, детская в своей откровенности, была самым искренним, что она говорила за последние десять лет. Она сама испугалась своих слов, этого внезапного, несанкционированного выплеска эмоций.
Но Матвей не стал лезть ей в душу, не стал говорить «а я же говорил». Он просто кивнул, словно она сказала что-то само собой разумеющееся.