— Что случилось? — так же тихо спросил Матвей.
— Да что случается... Устала. А тут еще этот ваш «Прогресс-Инвест», — Лев Борисович произнес название с легким пренебрежением. — Выкупили все здание под снос. Будет еще один стеклянный аквариум. А Роза Петровна... говорит, сил нет бороться. Столько лет держалась. Помнишь, какие у нее пионы были в прошлом июне? Весь квартал благоухал.
Это не было жалобой и уж тем более не было приказом. Это была эпитафия. Реквием по маленькому островку красоты, который вот-вот должен был утонуть в море бездушной эффективности. Лев Борисович просто делился своей печалью.
Матвей молчал. Он смотрел на рисунок на своей пене — хрупкий, мимолетный узор, который вот-вот исчезнет. Его взгляд, до этого расслабленный и немного рассеянный, стал другим. Он сфокусировался, стал глубоким и неподвижным, словно объектив, наводящий резкость. Он не произнес ни слова утешения, не дал ни одного обещания.
Он просто сделал глоток кофе, и Лев Борисович, уловив перемену в его взгляде, все понял. Он коротко кивнул сам себе и вернулся за стойку. Разговор был окончен. Задание было получено.
***
Матвей не стоял, он словно растворился в городском пейзаже, прислонившись к стене дома напротив. Он не анализировал, а впитывал. Вот он, магазинчик «Букеты тетушки Розы» — островок увядающей прелести в океане стекла и бетона. Его вывеска, написанная от руки, выцвела; краска на деревянной раме облупилась. Он был настоящим, а потому — уязвимым.
За мутноватым стеклом, как в старом аквариуме, двигалась тень — сама Роза Петровна. Ее плечи были опущены под тяжестью невидимого груза, а ее рука, поправлявшая увядший тюльпан, двигалась медленно, словно прощаясь.
Матвей вдыхал ритм улицы. Поток машин, щебетание студенток, торопливый шаг курьера. Он ждал аномалию, сбой в этом ритме. И тогда он появился.
Точно по расписанию, в 12:10. Человек-функция, закованный в броню дорогого серого костюма и отгороженный от мира экраном смартфона. Он шел по одному и тому же маршруту каждый день, его взгляд был прикован к цифрам и графикам, его мир сузился до диагонали в шесть дюймов. Он был идеальной точкой приложения силы. Жесткая структура, которая так и просила, чтобы ее слегка качнули.
План родился мгновенно — не как чертеж, а как музыкальная фраза.
Матвей неторопливо подошел к палатке с уличной едой, от которой аппетитно пахло жареным луком.
— Два хот-дога, пожалуйста. Побольше горчицы.
С двумя дымящимися свертками в руках он занял новую позицию. Он видел, как приближается его цель — безупречный, симметричный, предсказуемый механизм.
За три шага до встречи Матвей сделал легкое, почти танцевальное движение, словно споткнувшись о невидимый камень. Его тело качнулось вперед.
Столкновение было мягким, почти бесшумным. А вот его результат — оглушительно ярким.
Один из хот-догов, описав в воздухе короткую дугу, приземлился точно на белоснежную грудь костюма. Ярко-желтая горчица расцвела на дорогой ткани солнечным, анархичным пятном.
— Ох, простите, ради бога! Руки-крюки! — голос Матвея был полон искреннего раскаяния.
Человек-функция оторвал взгляд от телефона. Его лицо на секунду застыло в недоумении, а затем исказилось гримасой гнева. Его идеальный мир был осквернен. Его график был разрушен.
— Вы... вы что творите?! — прошипел он, брезгливо глядя на свою грудь.
— Виноват, честное слово! Давайте я хоть салфеткой... — Матвей суетливо полез в карман.
— Не трогайте меня! — отрезал мужчина и, бросив на Матвея испепеляющий взгляд, круто развернулся. Но не пошел дальше по своему маршруту. Он свернул в переулок, явно в поисках спасения для своей рубашки.
Матвей смотрел ему вслед. Первый камешек был брошен. Теперь оставалось лишь наблюдать за кругами на воде. Он спокойно откусил от второго, уцелевшего хот-дога. Горчица была что надо.
***
Алексей Игоревич, человек-функция, кипел от ярости. Весь его день, выстроенный с военной точностью, летел к чертям из-за какого-то недотепы с хот-догом. После получаса унизительных процедур в ближайшей химчистке, где пятно хоть и вывели, но оставили влажный развод, он возвращался обратно, опоздав на два звонка и мысленно проклиная весь мир.
Раздражение сбило его с привычного маршрута. Вместо того чтобы идти по теневой стороне, он шел по солнечной, и впервые за много месяцев его взгляд, оторванный от спасительного экрана телефона, скользил по фасадам домов.