Представьте. Владивосток. Постышева, Станюковича, Гамарника, Спиридонова, Светланская, Семеновская, Иртышская, Проспект 100-летия, Бородинская. И здесь сложнее. Намного. Если говорить конкретнее: Покровский парк, Площадь Борцов, Дальрыбвтуз, Пушкинский театр, Триумфальной арка, Спортивная набережная, Арбат. И это всё сложнее. Сложнее, но ближе. И так по-грубому аккуратно. Так любвеобильно и нервно. Я знаю, да, я сказал, что ты город скисших брёвен. И это не оскорбление. Отнюдь. В этом твоя красота. Твой шум служит мне музыкой. Колыбель сознания. Ты прекрасен. Ты дал мне боль, муку, радость, тоску, меланхолию, любовь, счастье. И именно поэтому ты сложен. Именно поэтому я тебя люблю. В жизни каждого человека появляется место для любви к месту, домику, ощущению какого-либо пространства. И вот ты – мое пространство. И когда я вижу эту огромную церковь, памятник Элеоноре Прей, Мандельштаму, во мне пылает, бьется, льется и ежится... "Здесь камни – голуби, дома, как голубятни". И я не хочу думать о конце, не хочу. Не могу я представить разлуку. Сколько сил мне превозмочь? Не могу уехать. Не могу.
5.
– Будь здоров! – эхом прокатилось. Эхо кончиком своего носа коснулось трав. Начал помогать ветер. Все зашуршало. Сырые бревна после сильного ночного дождя. Большой деревянный дом, на крыльце которого сидел белый голубь. Рядом банька, беседки и другие домики. Солнце своими нежными лучами лилось прямо на мокрую траву. Все отдыхало. Как будто сам воздух мило ежился и искал более укромный и уютный уголок во всем дворике. А кругом лес. Подлетел второй. Какая картина! Ветер, отскочивший от дома, устремился в небо. На крыльцо вышли мечтательные люди. Кто-то с гитарой, кто-то с ковриком. Часть смотрела на голубое небо с белыми-белыми облаками, часть качалась на качелях, часть читала.
– Не кричи, – проговорилось. Заигрались глупые песни на гитаре о свинках в баньке. Кто-то весело кричал, когда его сильно раскачивали. А кто-то бегал по траве с блаженной улыбкой, перепрыгивая загоравших. И я там тоже был. Вон, на качельке красной писал. Вышел на крыльцо чёрно-белый кот.
– Что делает лес? – с удовольствием раздумывая, спросил я.
– Он... умиротворенно дышит и, чуть осуждающе, глядит, – обняв меня, она посмотрела на кремовые страницы.
– А на кого?
– На нас.
– О!
Я заулыбался. Очень хорошо.
Умиротворенно дышал лес и, чуть осуждающе, глядел на нас, людей.
6.
Мой вид из окна – гаражи, свалка, продуктовый магазин, следующий жилой дом и автобусная остановка. Некоторые детали, какие-то куски картины заслоняли деревья, которые зимой показывали изобилие веток, а летом показывали изобилие листьев. Часто там гулял ветер. Он приносил с собой дождь, пыль, мусор. Как гость с подарками. И мне его всегда хотелось ждать. Помню, ребёнком глядел из окна и смотрел, как он летал вверх, вниз, вправо, влево. Узоры свободы. Он был все время таким живым, озорным. Для меня он был другом, с которым можно было делать все, что угодно. Болтать, спорить, играть, беситься, ругаться, молчать. Но не всегда он был весел. А человечным был всегда.
7.
Череда кадров из моей жизни. В детстве я не любил гулять. Меня волновало расстояние до дома. Ведь после прогулки всегда нужно было возвращаться обратно. А это было всегда для меня мучительно. Я не старался поймать момент, когда это было присуще всем детям. Повоображать. Почувствовать как-то. Мой детский разум был занят моральной подготовкой к преодолению всегда большого для меня пути к дому. А путь этот, чуть не забыл упомянуть, проходил через маленькую аллею, в которой, как мне говорит моя память, всегда было солнечно. Так вот. Мне было мало интересно разглядывать деревья, дома, людей. Иногда я даже от одной только мысли о возвращении уставал и начинал капризничать, изрядно доставая этим моих родителей. Они не любили, когда я включал слишком "дальнее" мышление. Да и когда я стал старше, тоже стал мало любить в себе эту привычку.
Вот первый кадр. Маленький усталый я и мои родители идут по алее. Родители тоже уставшие... А я чуть ли не вишу на них. Со стороны выглядит так: тащат тяжелый мешок с костями, который почему-то брыкается и кривит страшно страдальческие гримасы. Жуть! А аллею эту я надолго запомнил...