…вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости…
Тяжелые капли падают на белоснежную ванну с гулким шумом. Хрустит мокрая шторка, которая липнет к локтю. Ноги ощущают обволакивающую подошву воды. Глаза наливаются чистой водой. С ломких под тяжестью воды волос стекают струйки прозрачности. Капли рывками бегают по лицу. Потом по бугристой спине и угловатому торсу. Дальше по венам на костлявых руках и лишь затем до кончиков пальцев, где, чуток повисев, падают. Непрекращающийся поток падения воды. По бортикам ванны ручейки сплетаются в одну систему, на которую сознание накладывает образ нервной. Иногда вода, смочив треснувшие губы, затекает в рот, наполняя его своим впитывающим вкусом. Если посмотреть на шторку снаружи, то можно заметить не очертание человека, а кусочек тени, ползающий туда-обратно. И это очень точно подмечено. Маленький краешек тени ходит туда-сюда и что-то ищет, утопив себя в своем сознании. А что ищет? Что-то далекое, что-то неосязаемое, но к чему можно прикоснуться губами, о что можно потереться щекой, что можно пощекотать подушечками пальцев… Разобьются о землю стразами… Моя кожа срастается с каплями. Погружение в мысли. Я всегда нахожу что-то красивое, сокровенное, когда стою под струей воды и смотрю туда, куда падают капли. Как будто они своими маленькими мокрыми глазками хитро зазывают за собой. Но я не могу, я больше капли… Или нет… На секунду в голове промелькнула мысль, которую, если честно, я, пишущий я, до сих пор не понимаю: «Вот есть капля… У нее есть судьба… А может я – капля? Но капля не умирает. Она переходит из одного в другое… А я? Я вечен?». И потом мои мысли снова пустились в мечтательный полет, словно я не успел испугаться этого вопроса. Но, когда я пишу это, мне страшно. Я поражаюсь спокойствием того меня, который так легко смотрел на то, как разбиваются капли… Это, как легкомысленно смотреть на закрытие двери, уходящий вид из окна, свежие следы… Но почему я сейчас именно так стою? Наивный… Но я и сейчас наивный, как и тогда… Я запутался совершенно… Вернемся к началу.
Как по Есенину – тоскливо и сказочно, в замке уютный бардак…
Вкрадчивый скрип деревянного чернеющего пола произошел. Из оконной щели вытек ветер на пыльный подоконник, потом плавно соскользнул с него и прокрался на цыпочках в другую комнату, задев белую дверь с висящим на ней полотенцем. Дневной свет касался старых корешков книг, которые вразброс лежали на столе. Одна из них была раскрыта, и ее пожелтелые, скованные медленной старостью страницы хрустели от легких прикосновений других струек ветра. Вдоль одной стены – замызганный стол, шкаф-сервиз с остальными книгами и хлипкими дверцами, на одной из которых был виден существенный скол, вдоль другой стены – тумбочка с засохшим пятном от чая и серый диван с катышками. На полу лежали две подушки, на диване – куча, кажется, нестираной одежды, синяя и черная ручки, одна из которых была без колпачка, блокнот с каракулями, игрушечный пистолет. Где-то в свободном уголке комнаты стояли коробки. Некоторые пустые, а другие до отказа полные. На стенах отклеивались обои. На полу накопились горстки штукатурки и пыли. Комната была небольшая. Мне было не на что жаловаться. Окно в комнате выходило на балкон, а окно балкона выходило на заросшую холмистую улицу, где виднелся серый панцирь психбольницы… Окно в окне и дерево, и кирпичный многоэтажный дом. Я стоял в центре комнаты и под пятками скрипело. Я стоял неподвижно. Боялся даже шелохнуться. Проскользил свистящий скрип двери. Чернеющий деревянный пол. Я закрыл глаза. Прощупал их мир. Открыл. Вдруг оказался передо мной маленький «друг» с еще белобрысой шевелюрой и с испуганным, но вместе с тем любопытным детским взглядом карих глаз. Он ни слова не сказал. Посмотрел на беспорядок, смущенно повернулся ко мне, стыдливо кивнул, как бы извиняясь за содеянное и повел меня в другую комнату, в бабушкину спальню. Частые и долгие скрипы чернеющего деревянного пола.