…Там Пушкин, он весь сахарный, а зад у него яблочный…
Посылаю тебе бесконечно любвеобильный привет… Как ты там? Не высох? Не надоела тебе революционная новая жизнь? А я вот потихоньку засыхаю, и изо рта крупинками сыплется песок… А мне ведь скоро уже 20 лет исполнится. Еще учусь я как-то неохотно, не знаю, чем мне оплатить комнату, да и в целом умственно дряхлею. Ну в последнем пункте скорее уже самоирония возникает, так что не будем его учитывать. Я перестал любезничать с гостями, не уступаю место в транспорте, кидаю злобные взгляды на прохожих, которые мешают мне пройти. В общем веду образ жизни отъявленного маргинала… А ты, сукин сын, всё так и не научился мне регулярно писать. Мне же ведь интересно в конце концов… Как ты там (наиграно) без меня?.. Конечно, я получил твои прошлые письма, и, несмотря на твою скромность в пересказах на бумаге, они были весьма информативными. Вот мой ответ на них.
Да, после твоей рецензии на «Мир» Хаксли (хотя ее скорее можно назвать бредом религиозного фанатика… где-то там Бог… и сущность человека… и таблетки… туда же и наркотики…) я был ошеломлен. Сбит с толку даже. Мне захотелось посмотреть на этот текст твоими глазами. Это чтиво будет еще увлекательней, я полагаю. А меж тем отдам предпочтение Оруэллу… Я знаю, что ты его любишь, но просто не так, как мне бы хотелось. Вот такой я упрямый. Прямо как ты. Только ты ко всему прочему еще и гений, паршивец еврейский… Ну а что? Может я тоже хочу?...
Стихи чудесные! Да, я способен и на такие эпитеты… Знаешь, я не могу даже четко сформулировать что-то… Однако точно скажу, что ты опять начитался Мандельштама. Ну как тебе не стыдно?.. А стихи все-таки чудесные… Я даже всплакнул… Ты услышал меня… И я тебя услышал. Это главное. Прекрасно, когда творчество становится сотворчеством читателя и автора. Ведь искусство существует в передаче, во взаимодействии… Приятно, когда важен каждый. Когда действительно получается так сделать… И при чем это происходит прежде всего через уважение к самому себе… Важнее всего сохранить себя…
…Кометам хочется обратно…
Тепло. Казалось, что начнется дождь, хотя на небе не было ни облачка и теплые лучи солнца таяли на губах. Глаза блестели. Гудел и скрипел крохотный душный автобус с грязными окнами. Солнце переходило в вечернюю фазу. Прошлая остановка скрылась из виду, а до следующей было еще далеко. Глаза блестели. Мне хотелось остановить время, промотать его назад. Снова пережить это вечное солнце, этот вечный дождь, это вечное небо. Чувство непреодолимого беспокойства. Чашки век набухали и краснели. Влага, влага, влажность. Слезоточащий взгляд. Я никогда не замечал, что рёв мотора может так много сказать. Да… Он знал это. Я чувствовал, как трудно ей пойти домой. Как трудно свыкнуться с этой мыслью! Даже на минуту забыться! Но от этого нельзя отойти! Нельзя успокоиться! Нельзя… Спасибо, что ты есть. Без пафоса я это говорю (ил). Без наигранности… Да и без какой-либо игры. Я просто хотел тогда остановить автобус и на истерике прибежать с благодарностью. Впитаться и больше не отпускать. Нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах. Встретиться понимающими, впускающими в себя взглядами. Нити наших вен, сосудов, нервов сплетались в один большой хрупкий клубок. Для нас не было понятия прозрачности. Все было заполнено самыми разными проявлениями нас. Дуги отпечатков пальцев, шорох волос, расслабление суставов. А мимо шли люди и пролетали чабары. И там на фоне просторной площади, на фоне громоздкого черного памятника борцам революции, на фоне помпезного храма стояли мы, такие крохотные, зажатые и трясущиеся. Смешной и жутко эмоциональный образ… Где-то там, на дальнем плане плыли грузовые судна и чуток виднелась портовая сутолока. Торжество прогресса и торжество любви. Торжество действия и торжество статики. Торжество жизни… Как же не хотелось и не хочется сделать шаг! Ни на секунду нельзя отходить! Наши глаза встретились. Я вижу тебя. Какая же ты красивая. Я вижу тебя. Именно тебя и никого больше. Это не иллюзия, ты здесь настоящая, реальная. Немыслимо красивая. Жутко кроткая, нежная. Я тоже боюсь, да. Но в тебе есть то смирение, которому я мечтаю научиться. Я никак не могу по-другому сказать. Это же ты. Ты физична. Ты любишь. И я бесконечно люблю. Я хочу, чтобы ты это всегда знала даже в самом страшном, тревожном, грузном сне. Я хочу, чтобы ты вершила меня, как вершат мою судьбу книги, словно мне не нужны Пруст, Джойс, Манн, Хаксли, Хемингуэй, Мандельштам, Пастернак, Набоков, Гоголь, Толстой, Пушкин, а только – ты. Безудержно красивая ты. Знаешь, я никому так не доверял, как тебе… Ты вершишь мою судьбу. Судьбу. Судьбу. Ты, как скульптор, лепишь пространство вокруг себя. Аккуратно и нервно. Ты лепишь и меня. Мне нужна помощь – ты даешь ее. Ты вершишь мою судьбу. Спасибо, что ты есть у меня, мое…