Через несколько дней, Марина добралась на метро до Финляндского вокзала, а там села на трамвай, который довез ее до жутковатого места, который в народе называли "абортарий".
Пронизывающий холод, обшарпанные стены и смесь неприятных сладковатых запахов повергли Марину в ужас. На стендах были развешены пропагандистские материалы о венерических заболеваниях и о возможных последствиях абортов. Может быть, она сегодня умрет в этих мерзких стенах. И пусть умрет. Лучше умереть, чем жить с воспоминаниями такого предательства. В приемном покое Марине пришлось еще раз ответить медсестре на самые тяжелые в ее жизни вопросы: как она дошла до жизни такой. Несчастную заставили подписать свое согласие на аборт и письменно отказаться от претензий к медицинскому учреждению и его персоналу в случае, если после операции возникнут осложнения. Марине велели переодеться в принесенный из дома халат, надеть тапочки. После этого девушка сдала на хранение свою верхнюю одежду в больничный гардероб и понуро побрела в указанную ей палату.
В палате на кроватях лежало человек десять. Еще пять или шесть кроватей оставались свободными. Марина села на свободную кровать и стала выкладывать в тумбочку принесенные с собой кружку, миску и ложку. С соседней кровати привстала толстая тетка. Она весила наверняка больше ста килограммов.
– Что, тоже на аборт?
– Да, – выдавила из себя Марина, ей ужасно не хотелось отвечать ни на какие вопросы.
– Первый раз?
– Да.
– Боишься, небось?
– Боюсь, – призналась Марина.
– Да, здесь все зависит, к кому попадешь. Есть такие зверюги, что прям садисты. А вот завтра как раз будет одна врачиха, так у нее руки золотые. Тоже больно, конечно. Но можно вытерпеть. И она чистенько так работает. Всю тебя выскоблит. К ней бы попасть!
– Вы тут не в первый раз? – заинтересовалась Марина.
– Я уж тут раз десятый. Может, уже и одиннадцатый, со счету сбилась. У меня трое детей мал мала меньше. А беременею я, как крольчиха.
– Нам завтра все это будут делать? – уточнила Марина. – С утра?
– Да сегодня еще здесь бурденью какой-нибудь на ужин покормят, а завтра повезут ни свет ни заря на чистку. С утра еще побреют и клизму сделают. А че делать? Такая наша женская доля! Каждый раз, когда на этом садистском кресле лежу, думаю: чтобы я еще хотя бы раз в жизни какого-нибудь мужика до себя допустила. На хрен мне эта любовь сдалась… У меня еще и сердце слабое. И вес, видишь какой. Мне вообще аборты делать ни в коем случае нельзя. И рожать нельзя. И с мужиками спать нельзя. Им удовольствие, а меня потом тут по живому режут и орать не велят.
– А что тут, орут? Ведь анестезию делают.
– Орут, еще как орут. А анестезия – закроют тебе рот маской с эфиром. Успеешь, как следует вдохнуть, может этого эфира тебе и хватит, чтобы на несколько минут забыться. Только на меня эфир совсем не действует. Он вообще мало на кого действует. Вот мне однажды какой-то укол в вену делали, вот то была анестезия. Вырубилась, только в палате в себя пришла. Так можно еще было бы чиститься. Но здесь уколы не делают.
– А если попросить? Доплатить?
– Не знаю. Попробуй. Где ты платить-то будешь? Лежа на кресле? Это заранее надо было договариваться с врачом. И потом, чтобы он тебя взял. Здесь же поточный метод. Сразу партию женщин берут – человек шесть. И одновременно всем все делают в одном зале. Еще хорошо, если к женщине-хирургу попадешь. Не люблю, когда мужики во мне ковыряются.
От рассказов тетки-соседки, от страха и неизвестности Марина всю ночь не спала. Она тоже не хотела, чтобы операцию ей делал мужчина. Утром у нее начался озноб: ее колотило то ли от страха, то ли температура поднялась. Тетка заметила Маринин озноб и посоветовала:
– Ты градусник, сейчас принесут, под мышку суй аккуратно, чтоб температура на нем не поднялась, а то сегодня на операцию не возьмут. Хочешь здесь еще сутки валяться, дело твое. Вот, лучше выпей аспиринину, – тетка протянула таблетку аспирина.
Температура оказалась нормальной: то ли Марина аккуратно держала градусник, то ли аспирин уже подействовал. Потом все отправились в процедурную готовиться к операции. Где-то около 11 часов утра в палату вошла медсестра и прочитала шесть первых фамилий. Марины в этом списке не было. А тетка вскочила со своей кровати, перекрестилась и побежала к выходу из палаты. Примерно час или полтора было тихо, ничего не происходило. А потом женщин по одной стали привозить в палату на каталках и перекладывать на кровати. Все они стонали. Кто-то поскуливал. Невозможно было смотреть на них без сострадания. И все-таки у них было некоторое преимущество перед оставшимися в палате: им все уже сделали. Не привезли только тетку-соседку. Марина не знала ее фамилии, поэтому не спросила у медсестры, что случилось. Да, может быть, ее позже привезут.