Муж сестры уехал в далекую командировку, и помочь ей было некому — Ромашов приехал в самое время.
Все утро он лазал по крышам, еще пахнущим снеговой сыростью. Прелые доски скользили под ногами, но было не страшно. Дул с залива теплый, тугой ветер, и с крыши хорошо был виден парк. Там шло народное гулянье, провожали зиму — по синим от снега аллеям бежали, позванивая бубенцами, совхозовские лошади, запряженные в расписные санки.
Просматривались с крыши и кварталы новостроек. Там было сегодня пусто, должно быть, все катались на лошадях в парке… Еще Ромашов рассмотрел новый журнальный киоск, он бесшабашно сверкал краской и молодыми стеклами…
А потом сестра поила Ромашова чаем, и они неторопливо беседовали о семейной жизни. Сестра ходила уже на шестом месяце и боялась оставаться одна в огромной комнате среди безликих вещей.
— Ты приезжай, — сказала она. — Ведь надо же приезжать…
Может быть, так и было, потому что есть доброта вещей, и если наивно, по–детски поверить в нее, то и мир станет добрее. Может быть…
Затем Ромашов шел сквозь великий пустырь любви к белым кварталам новостроек. Микрорайон оказался неожиданно далеко, и потребовалось немало времени, чтобы пробраться сквозь сырость и запустение пустыря к надежному и сухому асфальту, где в киоске на углу жили журналы с далекими московскими именами. Ромашов взял один, и в электричке, рассматривая его, неожиданно наткнулся на странно знакомый рассказ.
«Позабытый рассказ Андрея Платонова» — было напечатано там.
Да… Есть простая истина… Если записать то, как проходило узнавание, то можно и не доказывать это узнанное. Есть книги, которые вырастают как деревья, и ветра новых времен шумят в их ветвях своими словами.
Ромашов читал знакомый рассказ, и ему казалось, что в его жизни случилось что–то очень важное; казалось, что закончился какой–то большой кусок ее. И было радостно и как–то смутно на душе.
4. Последний поезд. Начало
Уже наступили сумерки. На склоне железнодорожной насыпи жгли траву, и злые языки пламени ползли по земле. Издали огонь был похож на желтое окно, но что происходило за этим окном, конечно же, отсюда, с улицы, было не видно, как ни всматривался Ромашов.
Иногда часть огня задерживалась в своем движении, и тогда белесый дым стлался над откосом, прикрывая ушедшее пламя, и оно казалось сквозь него бледно–розовым…
Ушел огонь, вместе с огнем убежали мальчишки, и Ромашов остался перед выжженной насыпью одни.
«Не приедет, — подумал он. — Не приедет…»
Зашумела со стороны города электричка, и медленно проплыли за тонкими топольками желтые окна.
«Если она не приехала и на этой электричке, — подумал Ромашов, — то, значит, и совсем не приедет…»
Электричка задрожала и погасла. В просторной вечерней тишине резко щелкнули опущенные токосниматели.
Кто–то весело засмеялся. Это пассажиры нарядной гурьбой прошли мимо.
— Не приехала…
Прямо над головой Ромашова вспыхнул фонарь и, схватив в свой холодный свет топольки, швырнул их тени на желтую стену вокзала. И тут же холодные ладони захлестнули глаза Ромашова, скрыли в себе завечеревший мир.
— Приехала, — прошептал он, оборачиваясь, — приехала… А я уже думал, что ты не приедешь…
— Я с другой стороны подошла, — сказала Саша и засмеялась. — Пошли!
И потом они шли по песчаному берегу, и ветер с залива хлопал их плащами, и они целовались, закрываясь от этого ветра.
— Вот сосны, — сказала Саша так, словно жаловалась Ромашову. — Под ними никогда не растет трава…
— Сосны… — согласился Ромашов, обнимая ее. — Что ты хочешь от сосен?
А вокруг было уже совсем темно. Высоко над головами почти в неосознаваемой высоте глухо шумели ветви, а еще выше робко прокалывались сквозь тучи редкие звезды…
На разъезде стоял поезд. Желтый свет из окон падал на желтый песок, и песок казался сумрачно–белым.
Саша потрогала рукой поезд.
— Поедем?
Откуда–то с головы поезда подошел, помахивая желтым фонарем, обходчик. Посветил на буксы и, задумчиво дернув себя за ус, проговорил:
— Садитесь скорее. Сейчас отправление махать буду…
Саша повернулась к Ромашову, но он уже был на подножке. Наклонившись, крепко обнял ее и легко поднял над землей, поставил рядом с собой.
Поезд покачнулся и пошел, мягко набирая ход.
— Поехали, — сказала Саша.
Ромашов привлек ее к себе.
— Вот мы и едем… — прошептал он.
— Едем… — прошептала Саша, задевая губами его лицо. — Но скажи мне, почему ты так долго не приходил, не звонил… Почему?