«Гуляют, — неторопливо и глубокомысленно думал Ромашов, — хороший день, вот они и гуляют… Весна…»
И он повернулся на бок, правой рукой нащупывая в заднем кармане сигареты, и закурил, намеренно замедляя движения. А потом снова лег на спину и, блаженно морщась, выпустил тонкую струйку дыма в тесное от синевы небо. Здесь, за трубой, ему было совсем хорошо и спокойно, и он снова начал обдумывать, какую же антенну ему снять.
Эту антенну прежние хозяева продали прямо на корню, а сами уехали жить в большой дом, где все антенны были общими.
Жильцы из дома были выселены только наполовину, и сестра сама толком не знала, какая антенна принадлежит теперь ей, и Ромашов выбрал, которая получше, и уже снял оттяжки и стал выдергивать кабель, когда почувствовал, что кто–то тянет кабель назад.
— Не балуйте, — сердито крикнул Ромашов, и тогда из окна высунулась голова с лысиной и, как–то чудно повернувшись к Ромашову, спросила вкрадчиво:
— Любезный, с какой целью вы тащите мой телевизор?
Ромашов нахмурился.
— Чего вы с квартиры не съезжаете? — сердито спросил он.
Голова поправила очки и хмыкнула.
— Однако. Однако это еще не повод для…
— Да не нужна мне ваша антенна, — Ромашов осторожно отодвинулся от края крыши.
— Не сомневаюсь… не сомневаюсь, — забормотала голова. — Однако факт есть факт, и могу ли я быть уверен…
— Можете, — успокоил его Ромашов.
— Однако есть еще и мои соседи, они тоже пребывают под вами, хрупкие и беззащитные женщины…
— А! — Ромашов только махнул рукой и перебрался к чердачному люку.
Дверь, однако, была закрыта.
«Вот гады!» — беззлобно подумал Ромашов и полез обратно на край крыши.
— Голубчик! — сказал он, вызвав лысую голову магическим подергиванием кабеля. — Двери–то закрыты… Это ведь черт знает что такое!
–— Не я, — сказала голова. — Не я это. У соседки нашей на чердаке белье развешано. Может, она?
— Очень может быть, — согласился Ромашов, — а слезать–то мне как?
— Не знаю, право, — голова пожала невидимыми плечами и, снова странно обернувшись лысиной к Ромашову, крикнула в глубину квартиры: — Маня!
Потом снова высунулась к Ромашову и сказала:
— Вот и жена не знает… Не знаю, право, даже не знаю, чем вам помочь.
В другое время Ромашов стал бы шуметь, кидать кирпичи в трубы, ломать антенны и вообще нарушать правила общественного порядка, но тут, сам удивляясь себе, сразу смирился и, ощутив неожиданную свободу от всех жизненных обстоятельств, даже обрадовался — так легко ему стало.
Он удобнее улегся и подумал, что жить ведь все равно где, другие люди и на деревьях живут, а у него целая крыша в распоряжении.
«Бывает, — думал он, — чего не бывает… Ничего удивительного нет».
И скоро ему стало казаться, что это и есть его настоящее призвание: жить на крыше, а вся предшествующая жизнь — только подготовка к нему. Такой уж человек был Ромашов, быстро привыкал к неожиданным поворотам судьбы и никогда не терялся.
— Дяденька! — услышал он голос с проспекта. Посмотрел вниз и увидел там мальчишек. Задрав головы, они стояли возле дома и смотрели на него.
— Чего вам? — недовольно спросил Ромашов.
— А что вы делаете там, дяденька?
— Как что? — удивился Ромашов. — Живу. Разве не видно?
— Живете?!
— Конечно, живу…
Мальчишки возбужденно зашептались о чем–то между собой, и Ромашов снова задумался, рассеянно оглядывая открывшиеся перед ним дали.
Сразу за проспектом стояло несколько деревянных домов. Голубое, розовое и синее белье трепыхалось на веревках между ними; дальше шли сараи, за сараями блестели рельсы, на рельсах стояли составы товарняка, дальше уже ничего не было. За желтой осокой начинался залив — пустая вода тянулась до горизонта.
— Дяденька! — снова отвлек его мальчишеский голос.
— Ну, чего еще?
— Можно к вам, дяденька, а?
Ромашов задумался. Крыша была достаточно просторной, но зачем же тесниться, если он может жить на этой крыше один.
— Здравствуйте, дяденька! — услышал он. Из слухового окна, сопя, вылезали ребята.
— А! — оборачиваясь к ребятишкам, сказал Ромашов. — Вы?
— Мы вам не будем мешать, — сказали ребята хором. — Мы за трубой сядем.
Ромашов выкурил еще одну сигарету и, закинув руки за голову, задремал.