― Чмок, – мигом сорвалось с языка, – или Пипла, – добавила отрешенно, поняв что ляпнула ни к селу, ни к городу. Как же на самом деле его звать-то? Силится вспомнить.
― Махмуд, – робко пытается подсказать ошеломленный продавец. Ему очень понравилась идея Марты. Он уже успел убедиться в уме, взбалмошности, напористости этой молодой женщины. Его восточную натуру это так возбуждало!
― Ну, конечно, Махмадей, – обернулась на мужчину, – а дома как хочу, так и называю, по-разному. От большой любви обзываю, как мне захочется, понятно для особо непонятливых.
― Чмок, – заливается от зловредного смеху Вирена. – А Пипла где у него болтается?
― Мой муж, как хочу, так и зову, – решительно отрезала, сердито сверкнув глазами. – И, что у него, где болтается, не для твоих куриных мозгов, ясно? Будет мешать, обрежем.
― И давно у вас любовь, – визжит Вирена.
― Давно, с самого утра, – улыбается ехидно.
― Надо же, – сплеснула та руками, – была деревенская дура стала городская Чмошка!
― Сама ты надоедливая мошка, Кура пучеглазая. Он любит меня понятно! Сильно! всей душой и всем сердцем! Он, этот… Махмадей, – с удовольствием вспоминает имя, – даже обзывает меня… то есть называет… как? Во! Я его…– правую руку к губам, задумывается на миг. – Что светит-то все время… а, ну, да! Светильник его глаза, – засомневалась чуточку, – или двух? У него же, по-моему, два их было, – оглянулась на хозяина.
Он испуганно вытаращил глаза, – два, два, – затряс отчаянно бородой.
― Ну, точно, козел! – скривилась про себя Марта, – ему бы еще рога. Ну, да, не важно! Хорошо хоть, что со всеми глазами, – махнула рукой, и продолжила свою пышную речь – я лучезарный светильник его двух, – зачем-то выделила, – глаз. – Так что давай, снимай мое добро. Я резко передумала продавать. А что? сама носить буду. И, вообще, мы уже закрываемся, да, милый? – таким елейным голоском.
Закивал согласно головой Махмуд, молчавший до сих пор. В его словах не было нужды. Совсем растерялся, бедный, от такой неожиданности. Марта так сильно овладела его душой и телом, что напрочь забыл о торге, о выгоде. Рад был несказанно, что жениться на такой удивительной женщине, шальной, что буря в пустыне.
Для Вирены слова Марты, будто плевок на солнце.
― Я плачу золотом и покупаю все это, что на мне, тебе понятно, коза задрипаная. – Молвит ядовито с чувством, с расстановкой, медленно, наслаждаясь моментом.
― Думаешь, если он козел, значит я тоже дура?– не вынесла такого сравнения возмущенная душа Марты, – а ну, давай сюда побрякушки. Обвешалась ими, ровно елка новогодняя. Повторяю, мы закрываемся! Не только слепая, еще и тугоухая. И за что все увечья на одну тупую голову!
Потянулась к ожерелью, стала снимать бесцеремонно.
От такой неслыханной дерзости показалось, что Вирену вот-вот хватит удар. Челюсть отвисла, глаза налились кровью. Разъярено втянула сквозь зубы воздух, готовясь дать решительный отпор. Взгляд переполнен такой несокрушимой злобой! Голос зазвучал особенно визгливо, даже истерически.
― Убери лапы свои вонючие, кошка блудливая. Руки коротки, не достанешь.
― Я ноги приставлю, – морщась от пронзительного крика, продолжает снимать украшения Марта.
― Не прикасайся ко мне, а то я сейчас тебе все патлы повыдергиваю! Космы мигом растрепаю!
― Попробуй! Напугала курица псину, излягала всю, – громко рассмеялась прямо в лицо, ткнув ей фигу в самый нос, злорадно повертела, – вот что ты можешь купить в моей лавке на свои паршивые деньги.
От такой неслыханной наглости Вирена лишилась дара речи. Почувствовала, как от дикой ярости, в горле комом застрявшей, стало нечем дышать. Спазмы по лицу волнами прокатились. Задергалось тело в нервных конвульсиях.
― Какая чудасия! О, гляди! Как разморгалась ушами-то, лопоухая наша. Губами-то как зашлепала. А голосу что, нету? Пропал? Надо же! Онемела? Кляпку со рта вытащи, – уткнув руки в боки, покачиваясь на расставленных ногах, головой вперед, – Ой, рожу не корч! Не корчи такую рожу. Неровен час, при ней и останешься! Да не сучи ножками, не дергайся так, глядишь, обломаются! А что, любезная, если хочешь, попляши, ножки уж больно хороши, – захлопала в ладоши.
Вирена от лютой злости, что сковала ее тело, чуть не задыхается. Хватает воздух ртом. Камнем сдавило грудь. До сих пор никто не посмел вести себя с ней таким нахальным, беспардонным образом.
― Дуй не дуй, хоть раздуйся! А хоть тресни, ничего не выдуешь! Что глотку растаращила, ртом ветер не поймаешь! Мои камни, мое золото. Сама носить буду.